больше беспокоило всех, какую позицию займут окрестные города и селения, но
пока еще не было известно, как они приняли переворот.
Около девяти часов появился запыхавшийся Грану: только что окончилось
экстренное заседание муниципального совета. Прерывающимся от волнения
голосом он рассказал, что мэр, г-н Гарсонне, заявил, - правда, с некоторыми
оговорками, - что намерен поддерживать порядок самыми энергичными мерами. Но
особенный переполох вызвало в желтом салоне известие об отставке супрефекта;
этот чиновник категорически отказался огласить телеграммы министра
внутренних дел. По словам Грану, он покинул город, и воззвания расклеили по
распоряжению мэра. Вероятно, это был единственный супрефект во Франции,
который имел мужество признаться в своих демократических убеждениях.
Но если Ругоны в душе встревожились, услышав о решимости г-на Гарсонне,
то они ядовито насмехались над супрефектом, бегство которого открывало им
поле действия. В этот знаменательный вечер постановлено было, что группа
желтого салона одобряет государственный переворот и открыто приветствует
совершившиеся события. Вюйе поручили немедленно написать соответствующую
статью для следующего номера газеты. Ни он, ни маркиз не возражали. Они,
очевидно, успели уже получить инструкции от таинственных особ, о которых
изредка упоминали с таким благоговением. Духовенство и дворянство покорились
необходимости и решили поддерживать победителей, лишь бы уничтожить общего
врага - Республику.
В тот же вечер, в то время как желтый салон обсуждал события, Аристид
от страха обливался холодным потом. Наверное, ни один игрок, ставя на карту
последний золотой, не испытывал такого волнения. Днем отставка супрефекта,
его начальника, заставила Аристида сильно призадуматься. Он слышал, как тот
несколько раз повторял, что государственный переворот обречен на неудачу.
Этот ограниченный, но честный чиновник верил в конечное торжество
демократии, хотя у него и не хватало мужества содействовать этому торжеству,
оказывая перевороту сопротивление. Аристид имел обыкновение подслушивать у
дверей супрефекта, чтобы быть в курсе событий; он чувствовал, что бродит в
потемках, и цеплялся за новости, украденные у администрации. Мнение
супрефекта поразило его; он был в крайнем недоумении. Он думал: "Почему же
он уходит, если так уверен в непрочности принца-президента?" Но необходимо
было принять какое-нибудь решение, и Аристид счел за лучшее продолжать
придерживаться оппозиции. Он написал статью, направленную против
государственного переворота, и в тот же вечер отнес ее в редакцию
"Независимого" для утреннего номера. Выправив корректуру, он возвращался до-
мой, почти успокоенный, как вдруг, проходя по улице Банн, машинально поднял
голову и увидел окна Ругонов. Окна были ярко освещены.
"Что это они там затевают?" - подумал журналист с тревожным
любопытством.
У него появилось непреодолимое желание узнать, как желтый салон
относится к последним событиям. Правда, Аристид был невысокого мнения о
мудрости реакционной группы, но сейчас у него снова возникли сомнения; он
был в таком настроении, когда человек готов спросить совета у четырехлетнего
ребенка. Он не мог думать о том, чтобы явиться к отцу после той травли,
какую он вел против Грану и остальных. Все же он поднялся по лестнице,
представляя себе, какой у него будет нелепый вид, если его застигнут
врасплох. Но из-за дверей Ругонов доносился только неясный гул голосов.
"Что за ребячество! - подумал Аристид. - Я совсем одурел от страха".
Он хотел было повернуть обратно, как вдруг услышал, что мать кого-то
провожает. Он еле успел спрятаться в темном углу за лестницей, ведущей на
чердак. Дверь отворилась: появился маркиз и за ним Фелисите. Г-н де Карнаван
всегда уходил раньше, чем рантье нового города, вероятно, для того, чтобы не
подавать им руки на улице.
- Ну, деточка, - сказал он, выходя на площадку и понижая голос, - они
еще трусливее, чем я думал. С такими людьми Франция всегда окажется в руках
того, кто дерзнет ею завладеть.
И с горечью добавил, как бы про себя:
- Нет, монархия слишком благородна для нашего времени. Ее пора
миновала.
- Эжен написал отцу и предупредил его, - сказала Фелисите, - он уверен
в победе принца Луи.
- Действуйте, - ответил маркиз и начал спускаться по лестнице. - Через
два-три дня весь край будет связан по рукам и ногам. До завтра, деточка.
Фелисите захлопнула дверь. У Аристида, притаившегося в темном углу,
закружилась голова. Не дожидаясь, пока маркиз выйдет на улицу, он сбежал по
лестнице, перепрыгивая через несколько ступеней, и как сумасшедший помчался
в типографию "Независимого". Мысли вихрем кружились в его голове. Он был
взбешен, он обвинял своих родных в том, что они обманули его. Как! Эжен
держал родителей в курсе дела, и мать ни разу не показала ему писем старшего
брата! Да ведь он слепо следовал бы его советам! И только сейчас, случайно,
он узнает, что брат уверен в успехе государственного переворота. Аристид и
сам, впрочем, отчасти это предчувствовал, но не прислушался к своим
предчувствиям из-за болвана супрефекта. Больше всего Аристид негодовал на
отца; он считал, что Пьер достаточно глуп, чтобы быть легитимистом, а тот
вдруг в нужный момент оказался на стороне Бонапарта.
- Сколько я наделал глупостей по их милости! - бормотал он на бегу. -
Хорош же я буду теперь. Ах, какой урок! Какой урок! Грану и тот оказался
умнее меня.
Аристид вихрем влетел в редакцию "Независимого" и сдавленным голосом
потребовал свою статью. Она была уже сверстана. Он велел подать набор и не
успокоился, пока сам не разобрал его, яростно перемешивая литеры, как
костяшки домино. Книготорговец, издатель газеты, удивленно смотрел на него;
в сущности, он был доволен, так как и ему статья казалась опасной. Но чтобы
выпустить газету, нужен был материал.
- Вы дадите что-нибудь взамен? - спросил он Аристида.
- Непременно, - ответил тот.
Он сел за стол и начал писать панегирик государственному перевороту. С
первых же строк од уверял, что принц Луи спас Республику. Но, не докончив
страницы, он остановился, обдумывая, что бы сказать дальше. На его хищном
лице была написана тревога.
- Мне пора домой, - сказал он, наконец. - Я вам пришлю статью. В
крайнем случае, газета выйдет немного позднее.
Аристид возвращался домой медленно, погруженный в раздумье. Им снова
овладели сомнения. Стоит ли так быстро менять позицию? Эжен, бесспорно,
о<чень умен, но мать могла преувеличить значение какой-нибудь случайной
фразы письма. При всех обстоятельствах благоразумнее выжидать и молчать.
Час спустя Анжела прибежала к книжному торговцу в притворном отчаянии.
- Муж только что сильно поранил себе руку, - сказала она. - Когда он
входил, то прищемил дверью четыре пальца. Он ужасно страдает, но все же
продиктовал мне эту заметку и просит поместить ее завтра.
Появившийся на другой день номер "Независимого" состоял почти
исключительно из отдела происшествий, а на первой странице была помещена
следующая заметка:
"Печальный случай, происшедший вчера с нашим уважаемым сотрудником,
г-ном Аристидом Ругоном, лишает нас на некоторое время его статей. Он крайне
удручен тем, что вынужден молчать в такой решающий момент. Но никто из наших
читателей, конечно, не усомнится в его патриотических чувствах и в том, что
он желает блага Франции".
Эта двусмысленная заметка была написана после зрелого размышления.
Последнюю фразу можно было истолковать в пользу любой партии. Аристид,
заранее приветствуя победителей, обеспечивал себе возможность примкнуть к
ним, кто бы они ни были. На следующий день журналист расхаживал по городу с
рукой на перевязи. Мать, испуганная газетной заметкой, прибежала к нему, но
он не захотел показать ей руку и говорил с такой горечью, что старуха быстро
догадалась, в чем дело.
- Ничего, обойдется, - спокойно и слегка язвительно сказала она уходя.
- Тебе нужен покой.
Этому мнимому несчастью, а также отъезду супрефекта "Независимый" был
обязан тем, что его оставили в покое, не в пример большинству других
демократических газет департамента.
4 декабря прошло в Плассане довольно спокойно. Вечером состоялась
народная демонстрация, но толпа сразу рассеялась при появлении жандармов.
Группа рабочих явилась к г-ну Гарсонне и потребовала опубликования парижских
депеш. Он высокомерно отказал им, рабочие удалились с криком: "Да
здравствует Республика! Да здравствует конституция!", после чего снова
водворился порядок. В желтом салоне долго обсуждали эту "невинную прогулку"
и пришли к заключению, что все идет к лучшему.
Но дни 5 и 6 декабря были куда тревожнее. Появились слухи о восстании
мелких окрестных городков; на юге департамента народ взялся за оружие: Палюд
и Сен-Мартен-де-Во восстали первыми, увлекая за собой селения Шаваноз,
Назэр, Пужоль, Валькейра и Верну. Тут в желтом салоне поднялась паника.
Особенно страшило всех то, что Плассан находится в самом центре мятежа.
Вероятно, отряды повстанцев уже рыщут в окрестностях и отрезают пути
сообщения. Граду с перепуганным видом повторял, что у г-на мэра нет никаких
сведений. Начинали уже поговаривать о том, что в Марселе льется кровь, а в
Париже разразилась ужаснейшая революция. Майор Сикардо, возмущенный
малодушием обывателей, заявил, что умрет во главе своего отряда.
В воскресенье 7 декабря паника достигла апогея. В желтом салоне, где
образовалось нечто вроде реакционного комитета, к шести часам вечера
собрались бледные, дрожащие люди, которые говорили шепотом, словно в доме
был покойник. Днем стало известно, что колонна повстанцев - около трех тысяч
человек - остановилась в Альбуазе, - в каких-нибудь трех лье от Плассана.
Правда, уверяли, что колонна направляется к главному городу департамента и
пройдет левее Плассана; но ведь план похода мот измениться, к тому же стоило
трусливым рантье узнать, что повстанцы всего в нескольких километрах, как
они почувствовали, что мозолистые руки рабочих хватают их за горло. С утра
они получили первое представление о мятеже: немногочисленные республиканцы
Плассана, видя, что в городе не удается организовать ничего серьезного,
решили присоединиться к своим братьям из Палюда и Сен-Мартен-де-Во. Первый
отряд вышел через Римские ворота с пением марсельезы в одиннадцать часов
утра; по дороге разбили несколько окон, причем пострадало и окно Грану. Он
рассказывал об этом, заикаясь от страха.
Между тем желтый салон находился в смятении и тревожном ожидании. Майор
послал своего слугу разузнать о намерениях повстанцев, и все ожидали его
возвращения, строя самые невероятные предположения. Все были в сборе. Рудье
и Грану бессильно поникли в креслах и обменивались горестными взглядами;
слышались стоны бывших коммерсантов, одуревших от страха. Вюйе, с виду менее
напуганный, размышлял о том, какие принять меры, чтобы спасти свою лавку и
собственную персону: он обдумывал, где бы ему лучше спрятаться - на чердаке
или в погребе, и склонялся в пользу погреба. Пьер и майор расхаживали по
гостиной, изредка перекидываясь отрывистыми словами. Бывший торговец маслом
цеплялся за своего друга Сикардо, пытаясь почерпнуть у него хоть немного
мужества. Ругон, так давно ожидавший этого кризиса, старался держаться
стойко, хотя его душило волнение. Что касается маркиза, то он, как всегда
вылощенный, улыбающийся, разговаривал в углу с Фелисите, которая казалась
очень веселой.
Наконец раздался звонок. Все вздрогнули, как от выстрела. Фелисите
пошла отворять, а в гостиной воцарилось молчание. Лица, бледные, испуганные,
были обращены к двери. На пороге появился запыхавшийся слуга и сразу доложил
хозяину:
- Сударь, повстанцы будут здесь через час.
Присутствующих как громом поразило это известие. Все вскочили, крича,
поднимая руки к потолку. Несколько мгновений ничего нельзя было разобрать в
общем гаме. Слугу окружили, осыпали вопросами.
- Перестаньте вопить, чорт подери! - крикнул, наконец, майор. -
Успокойтесь, или я ни за что не отвечаю!
Все опустились на свои места, тяжело вздыхая. Тут удалось узнать
некоторые подробности. Посланный встретил колонну около Тюлег и поспешил
вернуться в город.
- Их не меньше трех тысяч, - говорил он. - Они идут, как солдаты,
батальонами. Мне показалось, что они ведут с собой пленных.
- Пленных! - воскликнули хором испуганные буржуа.
- Ну, конечно, - перебил маркиз своим тоненьким голоском. - Мне
говорили, что повстанцы арестовывают лиц, известных своими консервативными
взглядами.
Эта новость окончательно сразила желтый салон. Несколько человек встали
и украдкой выскользнули за дверь, сообразив, что надо поскорее отыскать себе
надежное убежище.
Известие об арестах, производимых республиканцами, по-видимому,
поразило Фелисите. Она отвела маркиза в сторону и спросила:
- Что они делают с арестованными?
- Уводят с собой, - ответил маркиз де Карнаван. - Для них это ценные
заложники.
- Ах, вот оно что, - протянула старуха странным голосом. Она задумчиво
наблюдала за паникой, охватившей салон.
Мало-помалу все буржуа исчезли. Остались только Вюйе и Рудье, которым
приближение опасности придало некоторое мужество. Что же касается Грану, то
он продолжал сидеть в своем углу; ноги отказывались ему служить.
- Клянусь честью, так лучше, - сказал Сикардо, заметив бегство своих
единомышленников. - Эти трусы приводят меня в отчаяние. Они уже два года
толкуют о том, чтобы перестрелять всех республиканцев в нашем краю, а
сегодня не решаются щелкнуть даже игрушечным пистоном.
Он взял шляпу и направился к дверям.
- Ну что ж, время не терпит, - продолжал он. - Идемте, Ругон.
Фелисите, казалось, ждала этого момента. Она кинулась к двери,
преграждая мужу дорогу, хотя тот вовсе не спешил следовать за грозным
Сикардо.
- Нет, я не пущу тебя! - закричала она, разыгрывая отчаяние. - Ни за
что я не расстанусь с тобой! Эти негодяи убьют тебя!
Майор в изумлении остановился.
- Что за чорт! - проворчал он. - Не хватало еще женских слез!.. Идемте
же, Ругон.
- Нет! Нет! - вопила старуха, изображая крайний ужас. - Он не пойдет с
вами, я его не пущу!
Маркиз, пораженный этой сценой, с интересом следил за Фелисите. Неужели
это та самая женщина, которая только что так весело разговаривала с ним?
Зачем она разыгрывает эту комедию? Между тем Пьер теперь, когда жена
удерживала его, делал вид, что непременно хочет итти.
- А я тебе говорю, что ты не пойдешь! - повторяла старуха, цепляясь за
его руку.
И, обращаясь к майору, сказала:
- Какое тут может быть сопротивление? Ведь их три тысячи, а у вас не
наберется и сотни смелых людей. Вы идете на верную смерть.
- Мы должны исполнить свой долг? - воскликнул Сикардо, теряя терпение.
Фелисите разрыдалась.
- Если они даже и не убьют его, то все равно возьмут в плен, -
продолжала она, пристально глядя на мужа. - Боже мой, что я буду делать одна
в беззащитном городе?
- Неужели вы думаете, - воскликнул майор, - что нас всех не арестуют,
если мы впустим мятежников в город? Ручаюсь вам, через час и мэр и все
чиновники окажутся в плену, не говоря уже о вашем муже и обо всех
посетителях вашего салона.
Маркизу показалось, что по губам Фелисите пробежала легкая усмешка,
когда она с испуганным видом спросила:
- Вы так думаете?
- Еще бы! - ответил Сикардо. - Республиканцы не такие дураки, чтобы
оставлять врагов у себя в тылу. Завтра же в Платане не останется ни одного
чиновника, ни одного честного гражданина.
При этих искусно вызванных ею словах Фелисите выпустила руку мужа. Он
уже не пытался уйти. Благодаря жене, ловкая тактика которой ускользнула от
него, так что он ни на мгновение не заподозрил ее тайного сообщничества,
перед ним открылся план действий.
- Надо все обсудить, прежде чем принимать решение, - сказал он майору.
- Жена, пожалуй, права, упрекая нас, что мы забываем о своих семьях.
- Да, да, разумеется, ваша супруга права! - воскликнул Грану.
Майор энергичным жестом нахлобучил шляпу и решительно заявил:
- Права или не права, мне все равно. Я майор национальной гвардии, и
мне давно уже пора быть в мэрии. Признайтесь, что вы струсили и оставляете
меня одного. Что ж, прощайте!
Он уже взялся за ручку двери, но Ругон удержал его.
- Послушайте, Сикардо...
И он увлек его в сторону, заметив, что Вюйе насторожил свои огромные
уши. Потом он шопотом объяснил майору, что необходимо оставить в резерве
хоть немного людей, чтобы восстановить порядок в городе после ухода
повстанцев. И так как свирепый вояка упрямился, отказываясь покинуть свой
пост, то Пьер вызвался встать во главе резерва.
- Дайте мне ключ от сарая, где хранятся ружья и патроны, - сказал он, -
и прикажите, чтобы человек пятьдесят наших были наготове.
Сикардо согласился, наконец, на эти меры предосторожности. Он вручил
Пьеру ключ от сарая, конечно, и сам понимая, что сопротивление бесполезно,
но все же считая своим долгом рискнуть собой.
Во время этих переговоров маркиз с лукавым видом шепнул несколько слов
на ухо Фелисите. Должно быть, он поздравлял ее с мастерски разыгранной
сценой. Старуха не могла скрыть улыбки. Когда Сикардо, собираясь уходить,
пожал руку Ругону, она спросила его с убитым видом:
- Так вы решительно нас покидаете?
- Старый наполеоновский солдат никогда не отступит перед чернью, -
ответил он.
Он был уже на площадке лестницы, когда Грану кинулся за ним.
- Если вы идете в мэрию, то предупредите мэра о том, что происходит. А
я пойду успокою жену.
Фелисите, в свою очередь, нагнулась к уху маркиза и прошептала с тайной
радостью:
- Честное слово, мне хочется, чтобы майора арестовали. У него слишком
много пыла.
Между тем Ругон проводил Грану обратно в гостиную. Рудье, следивший из
своего угла за всей сценой и одобрявший энергичными жестами все меры
предосторожности, присоединился к ним. Когда маркиз и Вюйе поднялись со
своих мест, Пьер сказал:
- Здесь остались одни мирные люди, так вот что я предлагаю: надо нам
всем спрятаться, чтобы избежать ареста и быть на свободе, когда сила опять
окажется на нашей стороне.
Грану готов был обнять его. Рудье и Вюйе вздохнули свободнее.
- Вы скоро понадобитесь мне, господа, - важно продолжал торговец
маслом, - нам выпадет честь восстановить порядок в Плассане.
- Рассчитывайте на нас! - воскликнул Вюйе с воодушевлением, испугавшим
Фелисите.
Но время шло. Странные защитники Плассана, которые прятались, чтобы
лучше защитить город, спешили каждый укрыться в свою нору. Оставшись наедине
с женой, Пьер посоветовал ей не баррикадироваться, но если к ней придут,
отвечать, что муж ненадолго уехал. А так как Фелисите разыгрывала из себя
дурочку, притворяясь, что ей страшно, и спрашивала, чем все это кончится, он
резко сказал:
- Не твое дело: предоставь мне одному вести наши дела. Они от этого
только выиграют.
Через минуту он уже быстро шел по улице Банн. Дойдя до проспекта Созер,
он увидел, что из старого квартала с пением марсельезы вышел отряд рабочих.
"Чорт возьми! - подумал он. - Еле успел! В городе восстание!"
Ускорив шаг, он направился к Римским воротам. Пока сторож медленно их
отпирал, Пьер обливался холодным потом. Пройдя несколько шагов по дороге, он
увидел в лунном сиянии, на другом конце предместья, колонну повстанцев; их
ружья поблескивали в серебристых лучах луны. Пьер со всех ног пустился к
тупику св. Митра и прибежал к матери, у которой не бывал уже много лет.
IV
Антуан Маккар вернулся в Плассан после падения Наполеона. Благодаря
особой удаче ему не пришлось участвовать ни в одном из последних
смертоносных походов императора. Он перекочевывал из роты в роту, продолжая
вести все то же тупое, солдатское существование. Эта жизнь
благоприятствовала пышному расцвету его природных порочных наклонностей.
Лень, пьянство, навлекавшее на него постоянные взыскания, он возвел в культ.
Но гнуснее всего в этом негодяе было его явное презрение к беднякам, которые
в поте лица зарабатывают себе на пропитание.
- У меня дома есть деньжата, - говаривал он товарищам. - Отслужу срок и
заживу буржуем.
Это убеждение и глубокое невежество помешали Антуану дослужиться хотя
бы до чина капрала.
За все это время он ни разу не приезжал на побывку в Плассан, так как
Пьер всегда находил какой-нибудь предлог, чтобы держать его в отдалении. И
потому Антуан совершенно не подозревал о том, как ловко Пьер завладел
состоянием матери. Аделаида, равнодушная ко всему на свете, не написала ему
за эти годы и трех писем, хотя бы для того, чтобы сообщить о своем здоровье.
Молчание, которым обычно встречались его постоянные просьбы о деньгах, не
внушало Антуану подозрений. Зная жадность Пьера, он понимал, почему с таким
трудом удается время от времени выклянчить у него какие-нибудь жалкие
двадцать франков. Разумеется, это еще больше озлобляло его против брата,
который предоставил ему томиться на военной службе, несмотря на все свои
обещания. Антуан поклялся, что, вернувшись домой, не будет больше как
мальчишка повиноваться во всем брату, а решительно потребует свою долю
наследства и заживет как ему нравится. В дилижансе, увозившем его на родину,
он мечтал о блаженной, ленивой жизни. Тем ужаснее было крушение его надежд.
Вернувшись в предместье и не найдя участка Фуков, Антуан был потрясен. Ему
пришлось узнавать новый адрес матери. В доме Аделаиды разыгралась страшная
сцена. Аделаида спокойно рассказала Антуану о продаже участка. Он пришел в
ярость, даже замахнулся на нее.
Несчастная женщина растерянно повторяла:
- Твой брат все забрал. Он позаботится о тебе, мы с ним так условились.
Антуан, наконец, ушел от нее и побежал к Пьеру, которого известил о
своем приезде; тот приготовился к встрече, решив навсегда порвать с братом
при первой же грубой выходке.
- Послушайте, - сказал торговец маслом, демонстративно избегая прежнего
"ты", - не раздражайте меня, а не то я вас выгоню вон. В конце концов я вас
знать не знаю. У нас даже разные фамилии. С меня достаточно и того, что мать
была дурного поведения; не хватает еще, чтобы ее незаконные дети оскорбляли
меня. Я был расположен к вам, но раз вы себя так нагло ведете, я не сделаю
для вас ничего, ровно ничего.
Антуан чуть не задохнулся от бешенства.
- А мои деньги? - кричал он. - Вор, отдай мне деньги, или я подам в
суд!
Пьер пожал плечами.
- У меня нет ваших денег, - ответил он невозмутимо. - Мать
распорядилась своим состоянием, как сочла нужным. Я не намерен вмешиваться в
ее дела. Я добровольно отказался от всяких видов на наследство, и меня не
задевают ваши грязные обвинения.
Антуан, сбитый с толку его хладнокровием, начал даже заикаться от
бешенства и уже не знал, чему верить; тогда Пьер показал ему расписку
Аделаиды. Прочитав ее, Антуан совсем пал духом.
- Хорошо, - сказал он почти спокойно, - теперь я знаю, что мне делать.
Но, по правде сказать, он совершенно не знал, на что решиться.
Сознание, что он бессилен что-нибудь предпринять, чтобы вернуть свою долю и
отомстить за себя, еще больше раздражало его. Он вернулся к матери и подверг
ее позорному допросу. Но бедная женщина продолжала ссылаться на Пьера.
- Что же, вы думаете, - нагло кричал Антуан, - я так и буду бегать взад
и вперед. Уж я разузнаю, кто из вас припрятал деньги. Или, может быть, ты
уже все промотала?
И, намекая на ее прошлое, он начал расспрашивать мать, нет ли у нее
какого-нибудь мерзавца-любовника, которому она отдает последние гроши. Он не
пощадил даже памяти отца, пьяницы Маккара, как он выразился, который,
наверное, обирал ее до самой своей смерти и оставил своих детей нищими.
Несчастная слушала его с тупым видом. Крупные слезы катились по ее щекам.
Она оправдывалась испуганно, точно ребенок, отвечала сыну, как на суде,
клялась, что ведет себя вполне благопристойно, и упорно твердила, что не
получила ни единого су, что Пьер забрал все. Антуан в конце концов почти
поверил ей.
- Какой подлец! - бормотал он. - Потому-то он и не выкупил меня.
Антуану волей-неволей пришлось ночевать у матери на соломенном тюфяке в
углу. Он вернулся на родину с пустыми карманами, и его приводило в отчаяние,
что у нето нет ни кола ни двора, что он выброшен на мостовую, как бездомная
собака, в то время как брат, казалось ему, обделывает крупные дела, ест и
спит в свое удовольствие. Антуану даже не на что было купить штатское
платье, и на следующий день он появился в форменных брюках и кепи. К
счастью, он разыскал в шкафу старую желтую бархатную куртку, изношенную и
всю в заплатах, которая когда-то принадлежала Маккару. В этом странном
костюме он стал ходить по городу, рассказывая каждому свою историю и взывая
о справедливости.
Но люди, к которым он обращался, встретили его таким презрением, что
Антуан заплакал от обиды. Провинция беспощадна к семьям с запятнанным
именем. По общему мнению, Ругоны и Маккары вечно грызлись между собой; и
вместо того чтобы примирить, их натравливали друг на друга. Впрочем, Пьеру
отчасти уже удалось смыть с себя фамильное пятно. Его мошенничество казалось
забавным; нашлись люди, утверждавшие, что не беда, если он и в самом деле
присвоил деньги, - это послужит уроком другим шелопаям.
Антуан вернулся к матери совершенно подавленный. Адвокат, к которому он
обратился, сперва ловко выспросил, есть ли у него деньги, чтобы вести
процесс, а потом с брезгливой гримасой посоветовал не предавать семейный
позор огласке. По его словам, дело было запутанное, затяжное, а успех
сомнителен. К тому же нужны деньги, много денег.
В тот вечер Антуан был еще грубее с матерью; желая на ком-нибудь
сорвать злобу, он принялся за свои прежние обвинения; он до полуночи терзал
несчастную женщину, дрожавшую от стыда и страха. Узнав от Аделаиды, что Пьер
дает ей на содержание, Антуан окончательно убедился в том, что брат присвоил
пятьдесят тысяч, но находил некоторое облегчение в утонченной жестокости, с
какой притворялся, будто сомневается в этом. Он с подозрительным видом
допрашивал мать, как будто считал, что она истратила состояние на
любовников.
- Ведь отец у тебя был не один, - грубо сказал он наконец.
При этом последнем оскорблении Аделаида, шатаясь, отошла от сына,
бросилась на сундук и проплакала всю ночь.
Антуан скоро понял, что один, без денег, он не в силах бороться с
братом. Он попытался заинтересовать в этом деле Аделаиду; жалоба, поданная
от ее имени, могла бы иметь серьезные последствия. Но бедная женщина, обычно
такая вялая и равнодушная, при первых же словах Антуана решительно
отказалась выступить против старшего сына.
- Пусть я дурная женщина, - тихо сказала она, - и ты вправе на меня
сердиться. Но меня замучила бы совесть, если бы я довела своего сына до
тюрьмы. Лучше уж убей меня.
Антуан увидел, что ничего не добьется от нее, кроме слез, и добавил
только, что она наказана по заслугам и что ему ничуть ее не жалко. К вечеру
с Аделаидой, потрясенной бесконечными сценами, случился ее обычный нервный
припадок; она лежала, окоченевшая, с открытыми глазами, как покойница. Сын
положил ее на кровать и, даже не расстегнув на ней платье, принялся шарить
по всему дому, не припрятаны ли у нее где-нибудь деньги. Он нашел около
сорока франков, взял их и, оставив мать без признаков жизни, спокойно сел в
дилижанс и уехал в Марсель.
Ему пришло в голову, что Муре, шляпный мастер, женатый на его сестре
Урсуле, наверное тоже возмущен мошенничеством Пьера и захочет получить долю
жены. Но Муре не оправдал его ожиданий. Он заявил, что всегда считал Урсулу
сиротой и ни за какие богатства не станет связываться с ее родней. Дела их
шли хорошо. Антуана приняли очень холодно, и он поспешил уехать обратно. Но
перед отъездом ему захотелось отомстить за скрытое презрение, которое он
прочел в глазах Муре; ему показалось, что сестра бледна и плохо выглядит, и
он со злобной жестокостью сказал мужу на прощанье:
- Берегите сестру, она всегда была слабенькой. По-моему, она очень
изменилась. Смотрите, как бы вам не потерять ее...
Слезы навернулись на глаза у Муре, и Антуан понял, что он задел его
больное место. Так ему и надо, - эти ремесленники слишком носятся со своим
счастьем.
Вернувшись домой и окончательно убедившись, что он связан по рукам и
ногам, Антуан стал держаться еще более вызывающе. Целый месяц он шатался по
улицам, рассказывая о своих делах первому встречному. Если ему удавалось
выманить у матери франк, он спешил пролить его в кабаке; там он кричал, что
его брат мошенник, но что од скоро ему покажет. Братская приязнь, роднящая
всех пьяниц, обеспечивала ему в кабаках общее сочувствие; все подонки города
были на его стороне; они дружно осыпали бранью мерзавца Ругона, который
отнял кусок хлеба у такого бравого солдата. Обычно собрание заканчивалось
беспощадным осуждением всех богачей. Антуан изощрялся в мстительных
выходках; он продолжал щеголять в кепи, форменных брюках и бархатной куртке,
хотя мать и предлагала купить ему приличный костюм. Он бравировал своими
лохмотьями, он выставлял их напоказ по воскресеньям на проспекте Совер.
Ему доставляло утонченное наслаждение по нескольку раз в день проходить
перед лавкою Пьера. Он растягивал пальцами дыры в своей куртке, он замедлял
шаг, останавливался, заводил разговоры у самых дверей лавки, чтобы как можно
Дольше задержаться на улице. Обычно он приводил с собой какого-нибудь
пьянчужку, приятеля, чтобы тот подавал ему реплики; Антуан громогласно
повествовал о похищении пятидесяти тысяч франков, сопровождая свой рассказ
бранью и угрозами, стараясь, чтобы слышала вся улита, чтобы каждое грубое
слово долетало по назначению, в самую глубину лавки.
- Кончится тем, - говорила удрученная Фелисите, - что он начнет просить
милостыню под нашими окнами.
По природе тщеславная, она жестоко страдала от этих скандалов. Порой
она даже раскаивалась в том, что вышла за Ругона, - уж слишком у него
отвратительная семья. Она отдала бы все на свете, лишь бы Антуан перестал
разгуливать в лохмотьях. Но Пьер, которого поведение брата приводило в
бешенство, не желал слышать его имени. Когда жена уговаривала его дать
Антуану немного денег, чтобы положить этому конец, он выходил из себя и
кричал:
- Ни за что! Ни гроша! Пусть подыхает!
Но наконец и он признал, что поведение Антуана становится невыносимым.
Однажды Фелисите, решив во что бы то ни стало развязаться с ним, окликнула
"этого человека", как она с презрительной гримасой называла Антуана. "Этот
человек" как раз в тот момент честил ее мошенницей, стоя посреди улицы с
приятелем, еще более оборванным, чем он сам. Оба были навеселе.
- Идем, что ли, слышишь, зовут! - нагло сказал Антуан, обращаясь к
приятелю.
Фелисите попятилась:
- Мы хотели поговорить с вами с глазу на глаз, - пробормотала она.
- Ничего, - возразил Антуан. - Мой приятель славный малый, при нем
можно говорить. Он будет моим свидетелем.
Свидетель грузно опустился на стул. Он не снял шапки и озирался по
сторонам с бессмысленной улыбкой пьяницы и грубияна, сознающего свою
наглость. Сконфуженная Фелисите встала перед дверями лавки, чтобы с улицы не
видно было, какие у нее гости. К счастью, на помощь подоспел муж. Между
братьями разгорелась ссора. Антуан заплетающимся языком двадцать раз подряд
повторял свои жалобы, пересыпая их ругательствами. Он даже расплакался, и
его волнение чуть не заразило приятеля. Пьер защищался с большим
достоинством.
- Я вижу, - заявил он наконец, - что вы в самом деле несчастны, и мне
вас жалко. И хотя вы жестоко оскорбили меня, я не могу забыть, что мы дети
одной матери. Но если я вам что-нибудь дам, знайте, что я делаю это из
сострадания, а отнюдь не из страха... Хотите сто франков, чтобы устроить
свои дела?
Это неожиданное предложение поразило приятеля. Он смотрел на Антуана с
радостным видом, явно говорившим: "Раз буржуа дает сто франков, то нечего
больше и разговаривать". Но Антуан решил сыграть на добрых намерениях брата.
Смеется Пьер, что ли? Он желает получить свою долю - десять тысяч франков.
- Это ты зря, это зря, - бормотал приятель.
Наконец, когда Пьер потерял терпение и пригрозил, что вышвырнет его за
дверь, Антуан пошел на уступки и сразу сбавил цену до тысячи. Они
торговались еще добрых четверть часа, пока не вмешалась Фелисите. Перед
лавкой уже начинала собираться толпа.
- Послушайте, - живо сказала она, - муж даст вам двести франков, а я
куплю вам костюм и найму помещение на целый год.
Ругон рассердился. Но приятель Антуана закричал в азарте:
- Конечно, мой друг согласен!
И Антуан угрюмо подтвердил, что согласен. Он чувствовал, что большего
не добьется. Условились, что на следующий же день ему пришлют деньги и
платье, а через несколько дней Фелисите подыщет квартиру, и он туда
переберется. Уходя, пьянчужка, сопровождавший Антуана, был настолько же
почтителен, насколько вначале был нагл. Раз десять он сконфуженно и неуклюже
раскланивался и благодарил заплетающимся языком, словно Ругоны
облагодетельствовали его самого.
Через неделю Антуан переехал в большую комнату в старом квартале.
Фелисите сверх уговора купила ему кровать, стол и стулья, взяв с Антуана
честное слово больше их не беспокоить. Аделаида без сожаления рассталась с
сыном. Его краткое пребывание обрекло ее на хлеб и воду в течение трех
месяцев. Антуан быстро проел и пропил свои двести франков. Ему и в голову не
пришло вложить их в какую-нибудь мелочную торговлю и тем обеспечить себе
средства к существованию. Оставшись без гроша, не зная никакого ремесла и
чувствуя к тому же глубокое отвращение ко всякому труду, он попытался снова
прибегнуть к кошельку Ругонов, Однако обстоятельства изменились, и ему не
удалось запугать брата. Пьер воспользовался случаем и выгнал его, запретив
раз навсегда переступать порог своего дома. Напрасно Антуан повторял свои
обвинения: в городе знали о щедрости, проявленной братом и сильно
преувеличенной Фелисите; Антуана осуждали и называли лодырем. Между тем
голод давал себя знать. Антуан грозил, что сделается контрабандистом, как
его отец, или же пойдет на преступление и опозорит всю семью. Ругоны
пожимали плечами: они знали, что он трус, и не станет рисковать своей
шкурой. Наконец, проклиная родных и общество, Антуан решил искать работу.
В одном кабачке предместья он познакомился с плетельщиком корзин,
работавшим на дому, и предложил ему свою помощь. Антуан быстро научился
плести грубые, дешевые корзины, на которые всегда был большой спрос. Скоро
он стал работать самостоятельно. Это легкое занятие нравилось ему: он мог
тешить свою лень, что для него было важнее всего. Антуан принимался за дело
только тогда, когда не оставалось другого выхода. Он сплетал наспех дюжину
корзин и тотчас же относил их на рынок. Пока были деньги, он гулял, шатался
по кабачкам, грелся на солнышке, потом, попостившись денек-другой, снова
принимался за свои прутья, ругаясь и проклиная богачей, которые живут,
ничего не делая. Но плетение корзин - мало прибыльное ремесло, если им
заниматься таким образом; заработка Антуана не хватало бы даже на выпивку,
если бы он не изобрел способа даром добывать ивовые прутья. Он никогда не
покупал их в Плассане, уверяя, что закупает их раз в месяц в соседнем
городке, где они дешевле. На самом же деле он нарезал их в темные ночи в
ивняке на берегу Вьорны. Сельский сторож поймал его как-то раз на месте
преступления, и Антуан поплатился несколькими днями тюрьмы. С этого времени
он занял в городе позицию отчаянного республиканца. Он утверждал, что мирно
курил трубку на берегу реки, когда его схватил сторож. И добавлял:
- Разумеется, они рады были бы избавиться от меня, потому что знают мои
убеждения. Но я не боюсь этих проклятых богачей.
После десяти лет безделья Маккар пришел к заключению, что он все еще
слишком много работает. У него была одна мечта - найти способ хорошо жить,
ничего не делая. Он не удовольствовался бы хлебом и водой, как многие
лентяи, которые предпочитают голодать, лишь бы сидеть сложа руки. Нет, ему
нужна была вкусная еда и полная праздность. Одно время он подумывал
поступить в услужение к какому-нибудь дворянину в квартале св. Марка. Но
знакомый конюх отпугнул его своими рассказами о том, как требовательны
господа. Чувствуя отвращение к корзинам и предвидя, что рано или поздно ему
придется покупать прутья, Маккар уже готов был продаться в рекруты и
вернуться к солдатской жизни, которая казалась ему куда привлекательнее
жизни ремесленника, как вдруг встреча с женщиной изменила все его планы.
Жозефина Гаводан, которую все в городе звали попросту Финой, была
рослой, крепкой бабой лет тридцати, с квадратным лицом, широким, как у
мужчины; на подбородке и над верхней губой у нее росли редкие, необыкновенно
длинные волосы. Ее считали бой-бабой, способной при случае пустить в ход
кулаки. Широкие плечи и огромные руки внушали уважение мальчишкам, которые
даже не решались подсмеиваться над ее усами. При этом у Фины был слабенький
голосок, тоненький и звонкий, как у ребенка. Люди, знавшие ее близко,
уверяли, что, несмотря на свирепый вид, Фина кротка, как ягненок. Она
усердно трудилась и могла бы скопить немного денег, если бы не страсть к
наливкам: она обожала анисовку. В воскресенье вечером ее нередко приходилось
приводить домой.
Всю неделю Фина работала как вол. У нее были три или четыре профессии:
она торговала на рынке фруктами или жареными каштанами, смотря по сезону,
прислуживала по хозяйству у нескольких рантье, в праздничные дни работала
поденно судомойкой в домах буржуа, а в свободное время чинила плетеные
сидения стульев. Весь город знал ее именно как мастерицу чинить стулья. На
юге большой спрос на стулья с соломенными сидениями, - они там в большом
ходу.
Антуан Маккар познакомился с Финой на крытом рынке. Зимой, когда он
ходил туда продавать корзины, то старался устроиться поближе к печке, на
которой она жарила каштаны. Этот лентяй, боявшийся работы, как огня,
восхищался ее усердием. Мало-помалу он понял, что под внешней грубостью
здоровенной торговки скрывается застенчивость и доброта. Он часто наблюдал,
как Фина пригоршнями раздавала каштаны оборванным ребятишкам, которые
замирали в экстазе перед дымящейся сковородой. Случалось, что инспектор
рынка обижал ее, и тогда Фина готова была расплакаться, забывая о своих
увесистых кулаках. Антуан пришел к заключению, что ему нужна именно такая
жена. Она станет трудиться за двоих, а он будет хозяином в доме. Он обретет
в ней рабочую скотину, неутомимую и покорную. Что же касается склонности к
наливкам, то Антуан считал ее вполне естественной. Взвесив все преимущества
подобного союза, он посватался: Фина была в восторге. До сих пор еще ни один
мужчина не отваживался подступиться к ней. Напрасно ей твердили, что Антуан
- отъявленный негодяй; у нее не хватило духа отказаться от замужества,
которого давно уже требовала ее могучая природа. В день свадьбы молодой
человек перебрался на квартиру к жене, жившей на улице Сивадьер, рядом с
рынком. Эта квартира из трех комнат была обставлена куда лучше, чем его, и
он, с удовлетворением вздохнув, растянулся на мягком толстом матраце жениной
постели.
В первые дни все шло хорошо. Фина по-прежнему занималась своими
разнообразными профессиями. Антуан, в котором проснулось мужское самолюбие,
удивлявшее его самого, сплел за одну неделю больше корзин, чем раньше за
месяц. Но в воскресенье разразилась война. В доме успела скопиться довольно
изрядная сумма, и супруги много потратили. Оба напились и принялись бить
друг друга смертным боем. Наутро они никак не могли припомнить из-за чего
загорелась ссора: ведь они были очень ласковы друг к другу до самого вечера,
часов до десяти, когда Антуан вдруг ни с того ни с сего начал колотить жену,
а Фина, потеряв терпение и позабыв свою кротость, отвечала ударом на каждую
пощечину. Наутро она, как ни в чем не бывало, бодро принялась за работу. Но
Антуан затаил злобу; он встал поздно и до вечера просидел на солнце,
покуривая трубку.
С этого дня Маккары установили своеобразный образ жизни. Казалось, они
сговорились, что жена должна работать не покладая рук, чтобы содержать мужа.
Фина, инстинктивно любившая работу, не возражала. В трезвом виде она
отличалась ангельским терпением, находила вполне естественным, что муж
бездельничает, и старалась избавить его от малейших хлопот. Но хлебнув своей
излюбленной анисовки, она становилась не то чтобы злой, но только
справедливой; и если Антуан начинал придираться к ней в те вечера, когда она
блаженствовала за бутылкой своей любимой настойки, Фина обрушивалась на
него, упрекая в лени и неблагодарности. Соседи уже привыкли к постоянным
скандалам, доносившимся из комнаты супругов. Маккары избивали друг друга до
полусмерти, но если жена била, как мать, наказывающая ребенка, то муж
коварно и злобно рассчитывал каждый удар и несколько раз чуть было не
изувечил несчастную женщину.
- Думаешь, тебе лучше будет, если ты переломаешь мне руки или ноги? -
говорила она. - Кто тебя тогда кормить будет, бездельник?
Если не считать этих сцен, Антуан был доволен своей новой жизнью. Он
был прилично одет, ел и пил вволю. Он совсем забросил свое ремесло. Иногда,
от скуки, он решал сплести дюжину корзин к базарному дню, но обычно не
кончал и первой. Под диваном валялась связка прутьев, которую он не
израсходовал за двадцать лет.
У Маккаров родилось трое детей: две дочери и сын. Старшая, Лиза,
родившаяся в 1827 году, через год после свадьбы, недолго оставалась дома.
Это была пухленькая, хорошенькая девочка, пышущая здоровьем, полнокровная,
очень похожая на мать. Но она не унаследовала ее покорности вьючного
животного. Маккар передал дочери ярко выраженное стремление к земным благам.
Еще ребенком Лиза готова была работать целый день, лишь бы получить
пирожное. Ей не было и семи лет, когда соседка, жена почтмейстера, пленилась
ею и взяла к себе в услужение. В 1839 году хозяйка овдовела, переехала в
Париж и увезла Лизу с собой. В сущности говоря, родители отдали ее совсем.
Вторая дочь, Жервеза, родившаяся через год после Лизы, была хромоногой.
Зачатая пьяными родителями в одну из позорных ночей, когда супруги избивали
друг друга, она родилась с искривленным и недоразвитым правым бедром, -
странное наследственное отражение жестоких побоев, перенесенных матерью во
время пьяных драк. Жервеза была хилым ребенком, и Фина, видя, какая она
бледненькая и слабая, стала лечить ее анисовкой, уверяя, что это укрепит
девочку. Бедняжка исхудала еще больше. На этой высокой худенькой девочке
платья, всегда слишком широкие, болтались, как на вешалке. Тщедушное
искалеченное тело Жервезы скрашивала прелестная кукольная головка; личико
было круглое, бледное, с изысканно тонкими чертами. Ее хромота казалась
почти грациозной; стан мягко склонялся, ритмически покачиваясь при каждом
шаге.
Сын Маккаров, Жан, родился спустя три года. Это был крепыш, ничем не
напоминавший хрупкую Жервезу. Он, как и старшая дочь, пошел в мать, хотя и
не походил на нее физически. У него, первого из Ругон-Маккаров, было лицо с
правильными чертами, холодное и неподвижное, говорившее о серьезной и
ограниченной натуре. Мальчик рос с твердой решимостью добиться независимого
положения. Он аккуратно посещал школу и усердно вдалбливал в свою тупую
голову основы грамоты и арифметики. Потом он поступил в ученье к мастеру и
работал с таким же старанием, тем более похвальным, что ему требовался день
на то, что другие выучивали в час.
Антуан, не переставая, ворчал на бедных малышей. Эти лишние рты съедали
его долю. Он, как и Пьер, поклялся не иметь больше детей, - ведь они только
объедают и разоряют родителей. Надо было слышать его жалобы, когда за стол
стало садиться пять человек и мать подсовывала лучшие куски Жану, Лизе и
Жервезе.
- Так, так, - ворчал он. - Пихай в них, пускай лопнут!
Когда Фина покупала кому-нибудь из детей новое платье или обувь, он
дулся несколько дней. Если бы он только знал! Никогда бы он не завел эту
ораву, из-за которой не может тратить на табак больше четырех су в день,
из-за которой за обедом так часто подается картофельное рагу - блюдо,
внушавшее ему глубокое отвращение.
Позднее, когда Жан и Жервеза начали приносить первые монетки по
двадцать су, отец признал, что в детях есть и хорошие стороны. Лиза уже не
жила дома. Антуан без зазрения совести заставил детей содержать себя, так же
как заставлял жену. С его стороны это был обдуманный расчет. Когда Жервезе
исполнилось восемь лет, она стала ходить к соседнему купцу чистить миндаль;
она зарабатывала десять су в день, и отец величественно опускал их себе в
карман, а Фина не решалась даже спросить, на что он их тратит. Потом молодая
девушка поступила в ученье к прачке, и когда она стала мастерицей и начала
получать по два франка в день, эти два франка точно так же переходили в руки
Маккара. Отец обирал и Жана, работавшего столяром, если только ему удавалось
перехватить сына в день получки, прежде чем тот успевал отдать деньги
матери. Иногда эти деньги ускользали от Антуана; тогда он впадал в дурное
настроение, целую неделю злобно косился на жену и детей, придирался к
мелочам, правда, стесняясь открыть причину своего раздражения. Когда
приходил срок следующей получки, он уже был начеку и, отняв заработок у
детей, исчезал на целые дни.
Жервеза, забитая, выросшая на улице в компании соседних мальчишек, в
четырнадцать лет оказалась беременной. Отцу ее ребенка не было и
восемнадцати. Это был рабочий с кожевенного завода по имени Лантье. Маккар
пришел было в ярость, но, узнав, что мать Лантье, очень хорошая женщина,
согласилась взять ребенка, успокоился. Однако он не отпустил Жервезу; она
зарабатывала двадцать пять су, и отец не хотел и слышать о ее замужестве.
Спустя четыре года она родила второго мальчика, которого также взяла мать
Лантье. Маккар на этот раз притворился, будто ничего не знает. Когда Фина
робко намекнула, что следовало бы переговорить с Лантье и узаконить
отношения, о которых судачат в городе, Антуан решительно заявил, что он дочь
ни за что не отпустит и отдаст ее любовнику лишь тогда, когда тот "будет
достоин ее и сможет приобрести обстановку".
Это был самый счастливый период в жизни Антуана Маккара. Он одевался
как буржуа, носил сюртуки и брюки из тонкого сукна. Чисто выбритый,,
упитанный, он ничем не напоминал прежнего голодного, оборванного прощелыгу и
кабацкого завсегдатая. Антуан посещал кафе, читал газету, гулял по проспекту
Coвер. Пока у него в кармане были деньги, он разыгрывал из себя барина. В
периоды безденежья он оставался дома, раздраженный тем, что вынужден сидеть
в своей конуре и не может выпить привычной чашки кофе. В такие дни он
обвинял в своей бедности весь род людской, он заболевал от злобы и зависти,
так что Фина часто из жалости отдавала ему последний франк, чтобы он мог
провести вечер в кафе. Этот милый человек был жестоким эгоистом. Жервеза
приносила в дом по шестидесяти франков в месяц и ходила в жалких ситцевых
платьях, в то время как отец заказывал себе черные атласные жилеты у лучших
портных города. Жана, взрослого юношу, зарабатывавшего по три-четыре франка
в день, отец обирал, пожалуй, еще беззастенчивей. Кафе, где Антуан
просиживал целые дни, находилось как раз напротив столярной мастерской, и
Жан, работая рубанком или пилой, видел, как по ту сторону площади "господин"
Маккар кладет сахар в кофе или играет в пикет с каким-нибудь мелким рантье.
Старый бездельник проигрывал деньги сына. Сам Жан никогда не ходил в кафе; у
него не оставалось и пяти су на чашку кофе с коньяком. Антуан обращался с
сыном, как с девушкой, не давал ему ни сантима и требовал точного отчета в
том, как Жан проводит время. Если товарищи уговаривали Жана провести день
где-нибудь на Вьорне или в Гарригских горах, отец выходил из себя,
замахивался на сына и долго не прощал ему четырех франков, которых не
хватало в очередной получке. Он держал сына в полном подчинении и доходил до
того, что отбивал девушек, за которыми ухаживал молодой столяр. К Маккарам
ходили подруги Жервезы, работницы лет по шестнадцати-семнадцати, бойкие,
веселые девушки, с задорной кокетливостью пробуждающейся зрелости, которые в
иные вечера наполняли квартиру молодым весельем. Бедный Жан, лишенный
развлечений, вынужденный сидеть дома из-за отсутствия денег, смотрел на них
блестящими от желаний глазами, но жизнь маленького мальчика, которую ему
приходилось вести, развила в нем непреодолимую робость; играя с подругами
сестры, он не решался коснуться их кончиком пальца. Маккар снисходительно
пожимал плечами.
- Экий дуралей! - бормотал он с видом насмешливого превосходства.
Он, а не сын, целовал девушек в щечку за спиной у жены. Он зашел даже
слишком далеко с одной молоденькой прачкой, за которой Жан ухаживал больше,
чем за другими. Отец отбил ее у сына, похитил, чуть ли не вырвал из его
объятий. Старый плут гордился своими успехами у женщин.
Есть мужчины, которые живут на содержании у любовницы. Маккар столь же
позорно и столь же нагло жил на содержании у жены и детей. Он без зазрения
совести обирал домашних и уходил развлекаться на стороне, когда в доме
бывало пусто. Мало того, он обращался с ними крайне высокомерно: возвращаясь
из кафе, горько издевался над нищетой, поджидавшей его дома; он заявлял, что
обед отвратительный, что Жервеза дура, что Жан никогда не будет мужчиной.
Этот эгоист съедал лучшие куски, потирал руки, медленными затяжками курил
трубку, а в это время несчастные дети от усталости засыпали за столом. Так
шли дни, праздные и счастливые. Ему казалось совершенно естественным, что
его содержат как девку, дают ему возможность бездельничать, валяться на
трактирных диванах, а в хорошую погоду прогуливаться по проспекту или по
улице Мейль. Он дошел до того, что стал поверять сыну свои любовные
похождения, а тот слушал с горящими, голодными глазами. Дети не роптали: они
видели, что мать - покорная раба отца. Фина, колотившая мужа, когда они оба
бывали пьяны, в трезвом виде трепетала перед ним и позволяла ему
деспотически властвовать в доме. По ночам он воровал медяки, заработанные ею
днем на рынке, а она даже не осмеливалась открыто упрекнуть его. Бывало,
проев все деньги в доме на неделю вперед, он накидывался на несчастную
женщину, работавшую как вол, кричал, что она дура и не умеет свести концы с
концами, а Фина с ангельской кротостью отвечала ему своим тоненьким, звонким
голоском, таким неожиданным при ее богатырском сложении, что ей уже не
двадцать лет и что деньги теперь даются нелегко. Чтобы утешиться, она
покупала литр анисовки, и вечером они с дочерью распивали ее маленькими
рюмками, когда Антуан уходил в кафе. Это было их единственное развлечение.
Жан ложился спать, а женщины продолжали сидеть за столом, все время
прислушиваясь, готовые спрятать бутылку и рюмки при малейшем шуме. Если
Маккар запаздывал, то они, случалось, незаметно напивались допьяна.
Одурелые, глядя друг на друга с бессмысленной улыбкой, мать и дочь говорили
заплетающимся языком. Розовые пятна выступали на щеках у Жервезы; ее
маленькое, кукольное личико, такое тонкое и нежное, выражало тупое
блаженство, и больно было видеть, как эта хилая, бескровная девочка,
разгоряченная вином, с мокрым ртом, смеется идиотским смехом пьяницы. Фина
грузно оседала на стуле. Иногда они переставали прислушиваться или были уже
не в силах спрятать бутылку и рюмки, когда на лестнице раздавались шаги
Антуана. В такие дни у Маккаров бывала потасовка. Жану приходилось
вскакивать с постели, чтобы разнять родителей и уложить Жервезу, которая
иначе спала бы на полу.
В каждой политической партии бывают свои шуты и свои подлецы. Антуан
Маккар, сгорая от зависти и злобы, мечтая отомстить всему обществу,
приветствовал Республику как счастливую эру, когда ему дозволено будет
набить карманы за счет соседа и даже придушить этого соседа, если тот
посмеет выразить неудовольствие. Жизнь завсегдатая кафе и чтение газетных
статей, которых он не понимал, превратили его в крикуна, проповедующего
самые вздорные политические взгляды. Надо побывать в провинции и послушать,
как ораторствуют в кабачках подобные злопыхатели, плохо переварившие
прочитанное, чтобы понять, до какой бессмысленной злобы дошел Маккар. Но так
как он был краснобай, побывал на военной службе и вообще производил
впечатление энергичного малого, то доверчивые люди собирались вокруг него,
прислушивались к его речам. Хотя он и не был главой партии, ему удалось
сплотить небольшую группу рабочих, которые принимали его зависть и
озлобление за благородное негодование убежденного человека.
В февральские дни Антуан решил, что Плассан отныне принадлежит ему, и,
расхаживая по улицам, нахально поглядывал, на мелких торговцев, испуганно
стоявших у дверей своих давок; вид его ясно говорил: "Ну что, голубчики,
теперь на нашей улице праздник, теперь вы у нас попляшете!" Он стал
невероятно нагл и до того вошел в роль завоевателя и деспота, что даже
перестал платить в кафе, а простак хозяин, дрожавший при виде его выпученных
глаз, не решался подать ему счет. Трудно сосчитать, сколько он за это время
выпил чашек кофе; иногда он приглашал приятелей и целыми часами кричал, что
народ умирает с голоду и что богачей надо заставить поделиться. Сам он не
подал бы нищему и одного су.
Но что окончательно превратило его в яростного республиканца, - это
надежда свести счеты с Ругонами, открыто вставшими на сторону реакции. Вот
будет торжество, если Пьер и Фелисите окажутся в его власти! Пусть их дела
неважны, но все же они превратились в буржуа, а он, Маккар, остался простым
ремесленником. С этим он никак не мог примириться. К довершению обиды, один
из их сыновей стал адвокатом, другой доктором, третий чиновником, между тем
как его Жан работал столяром, а Жервеза - прачкой. Когда он сравнивал
Маккаров с Ругонами, то ужасно стыдился еще и того, что его жена торгует
каштанами на рынке, а по вечерам чинит старые, засаленные стулья для всего
квартала. Ведь Пьер - его брат, почему же он имеет больше прав, чем Антуан,
жить в свое удовольствие и получать доходы? Ведь он разыгрывает важного
барина только благодаря деньгам, украденным у него, Антуана. Когда Маккар
затрагивал эту тему, он весь кипел от негодования; он мог бушевать часами,
без конца повторяя все те же обвинения и заявления: "Если бы брат был там,
где ему место, то рантье был бы я, а не он".
А когда его спрашивали, что это за место, он отвечал громовым голосом:
"Каторга!"
Его ненависть еще усилилась, когда Ругоны сплотили вокруг себя
консерваторов и приобрели в Плассане некоторое влияние. В устах кабацких
болтунов желтый салон превращался в разбойничий притон, в сборище негодяев,
которые каждый вечер клялись на мечах погубить народ. Чтобы возбудить против
Пьера всех неимущих, Антуан распустил слух, что бывший торговец маслом вовсе
не так беден, как хочет казаться, но что он скрывает свои богатства из
жадности и страха перед ворами. Он старался вызвать возмущение бедняков
самыми невероятными россказнями, в которые, наконец, начинал верить сам.
Правда, ему плохо удавалось скрыть свою личную обиду и жажду мести под
флагом чистого патриотизма, но он проявлял столько рвения, он был так
громогласен, что никто не мог усомниться в его убеждениях.
В сущности, все члены этой семьи отличались столь же зверскими и
грубыми аппетитами. Фелисите понимала, что благородное возмущение Маккара не
что иное, как бессильная злоба, зависть и ожесточение, и охотно заплатила бы
ему за молчание. К несчастью, у нее не было денег, а вовлечь его в опасную
игру, затеянную мужем, она не решалась. Антуан сильно вредил Ругонам в
глазах рантье нового города. Достаточно было уже одного того, что он их
родственник. Грану и Рудье постоянно едко попрекали Ругонов, что в их семье
имеется подобная личность. И Фелисите с тревогой спрашивала себя, удастся ли
им когда-нибудь смыть с себя это пятно.
Непристойно, недопустимо, чтобы в будущем у г-на Ругона был брат, жена
которого торгует каштанами и который сам ведет праздную, распутную жизнь. В
конце концов Фелисите стала опасаться за успех их тайного предприятия, ибо
Антуан делал все, чтобы скомпрометировать своих родных; когда ей передавали
громовые речи, с которыми Антуан выступал против желтого салона, она дрожала
от страха, как бы он не зашел еще дальше и своими скандалами не разрушил все
их планы.
Маккар отлично сознавал, как неприятны Ругонам его выходки, и с каждым
днем высказывал все более и более свирепые взгляды только для того, чтобы
вывести их из терпения. В кофейных он говорил про Пьера "мой братец" таким
тоном, что все присутствующие оборачивались; на улице, при встречах с
реакционерами желтого салона, он бормотал ругательства, и почтенные буржуа,
потрясенные его наглостью, докладывали об этом вечером Ругонам, видимо
считая их ответственными за неприятную встречу.
Как-то раз Грану пришел к Ругонам в совершенной ярости.
- Право же, это невыносимо! - закричал он еще с порога. - Вас
оскорбляют на каждому шагу!
И, обращаясь к Пьеру, продолжал:
- Сударь, если имеешь такого брата, как ваш, то надо как-нибудь
оградить от него общество... Я спокойно шел по площади Супрефектуры, как
вдруг этот негодяй, проходя мимо меня, пробормотал несколько слов, и я ясно
расслышал, как он сказал: "старый плут".
Фелисите побледнела и стала поспешно извиняться перед Грану; но тот не
хотел ничего слышать и заявил, что уходит домой. Маркиз поспешил вмешаться.
- Не может быть, - сказал он, - чтобы этот бродяга обозвал вас старым
плутом. Вы уверены, что оскорбление относилось именно к вам?
Грану растерялся. В конце концов вполне возможно, что Антуан сказал:
"Опять идешь к старому плуту".
Маркиз де Карнаван потер рукой подбородок, скрывая невольную улыбку.
Ругон с великолепным хладнокровием заметил:
- Я сразу же подумал, что старый плут - это я. Хорошо, что
недоразумение разъяснилось. Прошу вас, господа, избегайте этого субъекта. Я
от него решительно отрекаюсь.
Но Фелисите не могла спокойно относиться к таким вещам. Она болезненно
переживала каждую безобразную выходку Маккара; по ночам ее терзала мысль о
том, что думают о них все эти господа.
За несколько месяцев до переворота Ругоны получили анонимное письмо, -
три страницы грубейшей брани, - в котором их извещали, что если их партия
победит, то в газете появится описание скандальных похождений Аделаиды и
кражи, совершенной Пьером, когда он заставил мать, свихнувшуюся от
развратной жизни, подписать расписку в получении пятидесяти тысяч франков.
Это письмо ошеломило Ругона, как удар обухом по голове. Фелисите не
удержалась и попрекнула мужа его гнусной, низкой семьей, ибо супруги ни
минуты не сомневались, что автор письма Антуан.
- Надо во что бы то ни стало отделаться от этой канальи, - мрачно
сказал Пьер. - Это уже чересчур.
Между тем Маккар, продолжая прежнюю тактику, начал вербовать союзников
против Ругонов в их же семье. Сначала, читая грозные статьи "Независимого",
он возлагал надежды на Аристида. Но молодой человек, хотя и ослепленный
завистью и злобой, был не настолько глуп, чтобы связаться с таким субъектом,
как его дядюшка. Аристид не считал нужным общаться с ним и всегда держал его
на почтительном расстоянии, вследствие чего Антуан объявил племянника
подозрительной личностью. В кабачках, где царил Антуан, утверждали даже, что
журналист - провокатор. Потерпев здесь поражение, Маккар решил попытать
счастья у детей своей сестры Урсулы.
Урсула умерла в 1839 году, оправдав мрачные предсказания брата.
Нервозность матери превратилась у дочери в чахотку, которая мало-помалу
подточила ее. После Урсулы осталось трое детей: восемнадцатилетняя дочь
Элен, которая вышла замуж за чиновника, и два сына - старший, Франсуа,
молодой человек двадцати трех лет, и младший, Сильвер, жалкое маленькое
создание лет шести. Смерть обожаемой жены поразила Муре, как молния. Он
протянул еще год, забросив дела, проживая скопленные деньги. Однажды утром
его нашли мертвым: он повесился в комнате, где еще хранились платья Урсулы.
Старший сын, получивший хорошее коммерческое образование, поступил
приказчиком к своему дяде Ругону, вместо Аристида, который к тому времени
уехал из дома.
Несмотря на глубокую ненависть к Маккарам, Ругон охотно принял
племянника, так как знал его скромность и трудолюбие. Ему нужен был
преданный человек, который помог бы поднять дело. К тому же в период
процветания Муре Пьер проникся уважением к семейству, зарабатывавшему
хорошие деньги, и быстро примирился с сестрой. Возможно, что, принимая
Франсуа на службу, Пьер хотел как бы компенсировать его: обобрав мать, он
избавлялся от угрызений совести, давая заработок сыну; у мошенников бывают
подобные сделки с совестью. Для Ругона это оказалось выгодным. Он нашел в
племяннике нужного ему помощника. И если фирма Ругонов не разбогатела в тот
период, то не по вине этого спокойного, пунктуального юноши, словно
созданного для того, чтобы стоять за прилавком между кувшинами с маслом и
связками сушеной трески. Несмотря на физическое сходство с матерью, Франсуа
унаследовал от отца ограниченный, практический ум, инстинктивную склонность
к размеренному образу жизни и осторожную расчетливость мелкого торговца. Три
месяца спустя Пьер, преследуй все ту же систему компенсации, выдал за
Франсуа свою младшую дочь Марту, которую ему хотелось скорее сбыть с рук.
Молодые люди влюбились друг в друга сразу, с первых же дней. Возможно, что
их привязанность возникла и окрепла благодаря одному странному
обстоятельству: Франсуа и Марта были поразительно похожи друг на друга, -
как брат и сестра. Мать передала Франсуа черты лица родоначальницы Аделаиды;
что же касается Марты, которая тоже была живым портретом бабушки, то это
сходство было тем более странно, что Пьер Ругон ни одной чертой не напоминал
мать. Здесь физическая наследственность, минуя отца, еще резче проявилась в
дочери. Но на этом и кончалось сходство молодых супругов. Если Франсуа был
достойным сыном солидного и флегматичного шляпочника Муре, то Марта,
странная и точная копия своей бабушки, унаследовала ее растерянность и
душевную неустойчивость. Возможно, что именно это сочетание физического
сходства и различия характеров и привлекло их друг к другу. С 1840 по 1844
год у Муре родилось трое детей. Франсуа оставался у дяди до последнего дня
существования фирмы. Пьер хотел передать ему дело, но молодой человек
слишком хорошо представлял себе перспективы торговли в Плассане. Он
отказался, переехал в Марсель и обосновался там на свои скромные сбережения.
Маккар скоро понял, что ему не удастся восстановить против Ругонов
этого тяжеловесного, трудолюбивого малого, которого он со злобой тунеядца
обвинял в скупости и лицемерии. Но зато он надеялся найти союзника в лице
второго сына Муре, пятнадцатилетнего Сильвера. Когда Муре повесился среди
юбок покойной жены, маленький Сильвер еще даже не ходил в школу. Старший
брат, не зная, куда девать несчастного малыша, привез его с собой к дяде.
Тот поморщился при виде ребенка, - он вовсе не собирался простирать свое
великодушие так далеко, чтобы кормить лишний рот. Фелисите тоже невзлюбила
Сильвера, и он рос, заброшенный, обливаясь слезами, пока, наконец, бабушка,
изредка навещавшая Ругонов, не сжалилась над ним и не предложила взять его к
себе. Пьер был очень доволен: он позволил увезти ребенка, но даже не
заикнулся о том, чтобы увеличить пенсию, которую выдавал матери; отныне ее
должно было хватать на двоих.
Аделаиде было в то время лет семьдесят пять. Она состарилась, ведя
монашеский образ жизни, и уже ничем не напоминала ту худую, страстную
женщину, которая в дни молодости убегала из дома в объятия браконьера
Маккара. Она высохла, окостенела, живя одна в своей лачуге, в тупике св.
Митра, в мрачной, темной норе. Она почти не выходила из дома, питалась
картошкой и сушеными овощами. При взгляде на нее вспоминались старые
монахини, бледные, вялые, с безжизненной походкой, отрешившиеся от мира. Ее
бескровное лицо, обрамленное чистой белой косынкой, казалось лицом
умирающей, застывшей маской, бесстрастной и безучастной. Привычка к молчанию
лишила ее дара речи; полумрак ее жилища, знакомый вид все тех же предметов
потушил ее взгляд, придал глазам прозрачность родниковой воды. Полная
отрешенность от жизни, медленное физическое и духовное угасание мало-помалу
превратили безрассудную, пылкую любовницу в строгую, степенную старуху.
Когда ее глаза устремлялись в одну точку, машинально, ничего не видя, в их
прозрачной глубине чувствовалась безмерная душевная опустошенность. Исчезли
былые чувственные порывы, остались только вялость тела да старческое
дрожание рук. В молодости она любила грубо, как волчица, а теперь от ее
жалкого, изношенного существа исходил лишь легкий запах сухой листвы. Это
сделали нервы, страстные желания, перегоревшие в жестоком, вынужденном
целомудрии. После смерти Маккара, в котором была вся ее жизнь, любовные
желания продолжали ее сжигать; они терзали ее, как монахиню, запертую в
монастыре, но Аделаиде и в голову не приходило удовлетворить их. Может быть,
даже распутная жизнь не довела бы ее до такой опустошенности, такого
слабоумия, как эта постоянная неудовлетворенность, которая, не находя
исхода, медленно, упорно подтачивала ее, разрушая ее организм.
Но иногда у этой живой покойницы, у этой старой, несчастной женщины, в
которой, казалось, не оставалось ни кровинки, бывали нервные припадки: тогда
по ней словно пробегали, гальванизировали ее электрические разряды,
возвращая на час мучительно напряженную жизнь. Аделаида долго лежала на
кровати, оцепеневшая, с открытыми глазами; потом у нее начиналась икота, ее
трясло, и она начинала биться с чудовищной силой истеричек, которых
приходится связывать, чтобы они не разбили себе голову о стены. Эти возвраты
былых порывов, эти внезапные приступы мучительно сотрясали ее жалкое,
изнуренное тело. Казалось, страстная, бурная молодость постыдно возрождается
в холодном теле семидесятилетней старухи. Когда Аделаида поднималась после
припадка, одуревшая, еле держась на ногах, у нее бывал такой растерянный
вид, что кумушки предместья говорили: "Сумасшедшая старуха опять напилась".
Детская улыбка маленького Сильвера, как последний, бледный луч,
согревала ее застывшее тело. Аделаида взяла ребенка, потому что устала от
одиночества, боялась умереть одна во время припадка. Малыш, вертевшийся
вокруг нее, казалось, защищал ее от смерти. Не изменяя своему молчанию, не
смягчая своих автоматических движений, она горячо и нежно привязалась к
ребенку. Неподвижная, безмолвная, она часами следила, как он играет, и
наслаждалась невыносимым гамом, которым он наполнял старый домик. Эта могила
сотрясалась от шума, когда Сильвер скакал по комнате верхом на метле,
ушибался о двери, плакал, кричал. Он возвращал Аделаиду к жизни; она
ухаживала за ним с какой-то трогательной неумелостью. В молодости любовница
в ней была сильнее матери, зато теперь она испытывала радостное умиление
молодой матери, умывая, одевая, беспрестанно лелея хрупкое маленькое
существо. Это была последняя вспышка любви, последняя смягченная страсть,
которую небо послало женщине, умирающей от потребности любить, трогательная
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000