кровинки, лицо, узкое, как лезвие ножа, если позволительно прибегнуть к
такому избитому выражению, казалось лицом мертвеца. Шея была повязана
плохоньким галстуком из черного шелка. Густая тень окутывала все, что
находилось ниже этой грязной тряпицы, и человек с пылким воображением мог бы
подумать, что это лицо фантастическое порождение мрака, или принял бы его за
портрет кисти Рембрандта, вынутый из рамы. Поля низко надвинутой на лоб
шляпы бросали черную полосу тени на всю верхнюю часть лица. Эта причудливая,
хотя и вполне объяснимая игра света подчеркивала, в силу резкого контраста,
извилистые и холодные линии глубоких морщин, общий мертвенный тон этого
бескровного, как у покойника, лица. И, наконец, полнейшая неподвижность
тела, этот взгляд, лишенный тепла, как нельзя полней сочетались с выражением
какого-то унылого безумия, с унизительными приметами идиотизма и придавали
лицу старика зловещее выражение, которое нельзя передать словами. Но человек
наблюдательный, и тем более юрист, мог распознать у этого сраженного судьбою
старца отпечаток глубокой скорби, следы бед, исказивших черты лица подобно
тому, как дождь капля за каплей разрушает самый прекрасный мрамор. Врач,
писатель, судья разгадали бы целую драму, соприкоснувшись с этим величавым
уродством, напоминавшим фантастические силуэты, которые художник, беседуя с
друзьями, чертит рассеянной рукой на краешке литографского камня.
При вид Дервиля по телу незнакомца прошла судорожная дрожь, подобная
той, которая охватывает поэта, когда среди безмолвия ночи внезапный шум
отрывает его от творческих мечтаний. Старик быстро сдернул с головы шляпу и
поднялся со стула, чтобы поклониться молодому поверенному. Кожаная подкладка
шляпы, очевидно, изрядно засалилась, и парик, прилипнув к ней, обнажил голый
череп, чудовищно изуродованный косым шрамом, который шел от затылка до
правого виска, образуя на всем своем протяжении толстый выпуклый рубец. Этот
рассеченный надвое череп казался таким страшным, что ни Дервилю, ни его
помощнику было не до смеха, когда грязный парик, которым несчастный
прикрывал свой шрам, внезапно поднялся над головой вместе со шляпой. Их
первой мыслью при виде этой раны было: "Так вот откуда улетучился разум!"
"Пусть он и не полковник Шабер, во всяком случае он настоящий воин", -
подумал Букар.
- Сударь, - обратился к посетителю Дервиль, - с кем имею честь
говорить?
- С полковником Шабером!
- С каким полковником шабером?
- С тем, что погиб при Эйлау, - ответил старик.
Услышав эту странную фразу, письмоводитель и поверенный обменялись
быстрым взглядом, выражавшим: "Да он сумасшедший!"
- Сударь, - начал полковник, - я желал бы открыть мою тайну только вам
лично.
Неустрашимость, присущая представителям закона, - черта достойная
упоминания. То ли в силу привычки встречаться с огромным количеством людей,
то ли в силу непоколебимой уверенности в надежной защите уголовного кодекса,
то ли в сознании важности своей миссии, юрист, подобно врачу и священнику,
входит повсюду, не зная страха. Дервиль сделал знак Букару, и тот удалился.
- Сударь, - сказал поверенный, - в течение дня я не особенно считаюсь
со своим временем, но ночью каждая минута мне дорога. Посему говорите кратко
и ясно. Излагайте ваше дело без отступлений. Если мне нужно будет, я сам
попрошу у вас дополнительных сведений. Говорите.
Усадив своего необычного посетителя, Дервиль отошел к столу, но,
приготовляясь слушать рассказ усопшего полковника, стал перелистывать дела.
- Быть может, сударь, вам известно, - начал мнимоусопший, - что я
командовал при Эйлау кавалерийским полком. Я немало способствовал
счастливому исходу знаменитой атаки Мюрата, давшей нам победу. По
несчастному стечению обстоятельств моя кончина является фактом, так сказать,
историческим, опубликованным в "Победах и завоеваниях", где он изложен
весьма пространно. Мы прорвали три неприятельских линии, но враг быстро
сомкнул ряды, и тогда нам пришлось пробиваться обратно, к своим. В ту
минуту, когда мы уже добирались до императорской ставки, я наскочил на
крупный кавалерийский разъезд противника. Я кинулся на этих упрямцев. Два
русских офицера - оба настоящие великаны - разом налетели на меня. Один из
них ударил меня саблей по голове и глубоко раскроил мне череп, разрубив и
каску и черную шелковую ермолку, которую я, по своему обыкновению, всегда
надевал под нее. Я упал с лошади. Мюрат поспешил нам на выручку, но и он и
весь его отряд - как-никак полторы тысячи человек - промчались над моим
телом. О смерти моей доложили императору, и он предосторожности ради (он
все-таки любил меня) пожелал узнать, нет ли какой-нибудь надежды спасти
человека, которому он был обязан успехом яростной атаки. Он послал двух
хирургов отыскать меня и перенести в госпиталь, сказав им, вероятно на ходу,
так как у него были дела поважнее: "подите посмотрите, жив ли еще мой бедный
Шабер!" А эти окаянные лекаришки, видевшие, как надо мной пронеслись копыта
коней двух полков, не удосужились даже пощупать мне пульс и заявили, что я
мертв. Таким образом, был составлен акт о моей кончине с точным соблюдением
установленной законом формы.
Услышав столь ясное изложение фактов, хотя и странных, но все же весьма
правдоподобных, молодой поверенный отложил свои бумаги, оперся локтем на
стол и, склонив на руку голову, внимательно взглянул на своего посетителя.
- Знаете ли вы, сударь, - прервал он старика, - что я поверенный
графини Ферро, вдовы полковника Шабера?
- Моей жены? Знаю, знаю, сударь. Я обращался к десяткам юристов, но все
мои попытки остались тщетными, - меня принимали за сумасшедшего, и в конце
концов я решил поговорить с вами. О своих злоключениях расскажу позже.
Разрешите сначала ознакомить вас с фактами, объяснить, как все произошло, -
конечно, в той мере, в какой я могу восстановить всю картину. Некоторые
обстоятельства, кои ведомы одному отцу нашему предвечному, вынуждают меня
говорить обо многом лишь предположительно.
Итак, сударь, полученные мною ранения, очевидно, вызвали у меня
столбняк, или же я был поражен иным недугом, близким к болезни, именуемой,
если не ошибаюсь, каталепсией. Как иначе истолковать то, что, по обычаям
войны, я был раздет могильщиками донага и брошен в братскую могилу?
Позвольте мне привести здесь одну подробность, ставшую мне известной
значительно позже события, которое нельзя назвать иначе, как моей смертью. В
тысяча восемьсот четырнадцатом году я встретил в Штутгарте бывшего вахмистра
моего полка. Этот славный малый, единственный, кто пожелал признать меня и о
котором я расскажу в свое время, открыл мне тайну моего чудесного спасения.
По его словам, моя лошадь была ранена ядром в бок как раз в тот момент,
когда мне был нанесен ужасный удар. Конь и всадник рухнули наземь
одновременно, как картонные фигурки. Я упал направо или налево - не знаю уж,
- а на меня, должно быть, свалился труп моего коня, укрывший меня от
лошадиных копыт и смертоносных ядер.
Когда я пришел в себя, то оказался в положении и в обстановке столь
исключительных, что мне нечего и надеяться дать вам, сударь, представление о
них, рассказывай я хоть до завтрашнего утра. Я задыхался в зловонном
воздухе. Хоте пошевелиться, но был стиснут со всех четырех сторон. Я открыл
глаза, но не увидел ничего. Недостаток воздуха был, пожалуй, страшнее всего,
это-то и открыло мне с особой ясностью, в каком положении я нахожусь. Я
понял, что туда, где я очутился, закрыт доступ свежего воздуха и что мне
грозит неминуемая гибель. При этой мысли я вдруг позабыл о жгучей боли, от
которой очнулся. В ушах у меня нестерпимо гудело. Я услышал, или по крайней
мере мне почудилось, что услышал, стенания сонма мертвецов, среди коих
покоился и я. Хотя воспоминания мои об этих мгновениях весьма сбивчивы, хотя
в памяти у меня все смутно, но и теперь, несмотря на перенесенные мною
впоследствии еще горшие муки, затуманившие мое сознание, мне иной раз целыми
ночами напролет слышатся эти приглушенные стоны! Все же страшней этих стонов
была тишина, которой я до того и представить себе не мог, - подлинно
могильная тишина! Наконец, подняв кверху руки, ощупывая мертвые тела, я
обнаружил пустоту между моей головой и верхним слоем трупов. Я мог, таким
образом, измерить пространство, отпущенное мне милостью случая, объяснить
который я не берусь. Скорее всего, по нерадению или в спешке, могильщики
побросали нас в яму навалом, и два трупа легли надо мной под углом, вроде
двух карт, как кладет их дитя, строя карточный домик. Шаря вокруг себя с
лихорадочною поспешностью, потому что медлить в моем положении не
приходилось, я, к счастью, наткнулся на чью-то оторванную руку, руку
Геркулеса, которой я и обязан своим спасением. Без этой нежданной подмоги
мне бы не сдобровать! Можете себе представить, с каким яростным упорством я
стал пробиваться сквозь трупы, которые отделяли меня от слоя земли,
прикрывшего нас, - я говорю "нас", как будто там были живые! Трудился я,
поверьте, неистово, - иначе, сударь, меня бы не было здесь перед вами. Но и
по сей день я не могу постичь, как это мне удалось пробиться сквозь груду
тел, преграждавших мне доступ к жизни. Вы возразите, что у меня имелась
третья рука! И правда, действуя с немалой ловкостью этим рычагом, я
раздвигал трупы и, дыша спертым воздухом, рассчитывал каждый свой вздох.
Наконец я увидел свет, сударь, но он пробивался сквозь снег! В эту самую
минуту я заметил, что у меня рассечен череп. К счастью, запекшейся кровью -
моей собственной и кровью моих товарищей, - а быть может, и лоскутом шкуры
павшего моего коня - кто знает! - облепило мне голову, как пластырем. Но
когда мой череп коснулся снега, я, несмотря на эту защитную корку, все же
лишился чувств. Однако малой толики тепла, тлевшего еще в моем теле,
оказалось достаточно, чтобы растопить слой снега, и когда я пришел в себя, я
увидел над своей головой небольшое отверстие и стал кричать из последних
сил. Но солнце еще только вставало над горизонтом, и мог ли я надеяться, что
меня услышат? Да и была ли в поле хоть одна живая душа? Я приподнялся,
напрягая ноги, с силой упираясь в трупы, у которых, на мое счастье,
оказались весьма крепкие ребра. Вы сами поймете, сударь, что вряд ли уместно
было бы обратиться к ним в такую минуту со словами: "Мир вам, погибшие
храбрецы!" Короче, в течение нескольких часов я невыносимо страдал, если
только это слово может передать мою ярость при виде проклятых немцев,
которые, заслышав человеческий голос там, где не видно было ни одного живого
существа, улепетывали со всех ног. Наконец меня спасла какая-то женщина, - у
нее хватило смелости, а быть может, просто любопытства, приблизиться к моей
голове, казалось вдруг выросшей прямо из земли, как гриб. Женщина сбегала за
своим мужем, и они вдвоем перенесли меня в свою убогую лачугу. Должно быть,
у меня снова началась каталепсия, - разрешите мне воспользоваться этим
словом, дабы определить состояние, о котором мне самому ничего неизвестно,
но которое, судя по рассказам моих спасителей, являлось симптомом именно
этого недуга.
Целых полгода я находился между жизнью и смертью, то не мог произнести
ни слова, а то бредил. Наконец мои хозяева устроили меня в госпиталь,
находившийся в Гейльсберге. Вы понимаете, сударь, что я вышел из чрева земли
столь же нагим, как и из чрева матери; и когда через шесть месяцев, придя в
сознание и вспомнив, что я полковник Шабер, я потребовал, чтобы сиделка
оказывала мне больше почтения, чем неизвестному бродяге, каким меня считали,
все мои товарищи по палате чуть не умерли со смеху. К счастью, хирург из
самолюбия поручился за мое выздоровление и, вполне натурально,
заинтересовался своим больным. Когда я подробно рассказал ему мою прежнюю
жизнь, этот славный малый - звали его Шпархман - распорядился официально
засвидетельствовать, с соблюдением всех юридических формальностей, требуемых
местным законодательством, мое чудесное спасение из братской могилы, день и
час, когда меня подобрали моя благодетельница и ее супруг, характер, точную
картину моих ранений и присовокупил к этим многочисленным протоколам
подробное описание моей внешности. Но у меня на руках нет ни этих важнейших
бумаг, ни моего показания, засвидетельствованного гейльсбергским нотариусом,
на предмет установления моей личности. Когда военные действия вынудили меня
покинуть Гейльсберг, я начал скитаться по свету, выпрашивая корку хлеба.
Меня чурались, как сумасшедшего, когда я пытался рассказать свои
злоключения; я не мог заработать ни гроша, чтобы оплатить бумаги, которые
могли доказать правоту моих слов и вернуть мне мое место в обществе. Нередко
немощи удерживали меня на целые месяцы в каком-нибудь городишке, где хоть и
заботились о больном французе, но смеялись ему прямо в лицо, когда он
пытался доказать, что он полковник Шабер. Долгое время насмешки и недоверие
приводили меня в бешенство, но это только вредило мне и явилось причиной
моего заточения в штутгартский сумасшедший дом. По правде говоря, вы сами
можете судить из моих рассказов, что имелось немало оснований запереть меня
туда.
Я провел в сумасшедшем доме два года и сотни раз вынужден был
выслушивать пояснения моих сторожей: "Вот несчастный, вообразивший себя
полковником Шабером!" - и замечания сердобольных посетителей. В конце концов
я и сам уверился в неправдоподобности моих злоключений: я смирился, стал
тихим, покорным и уже не называл себя полковником Шабером, лишь бы только
выбраться на волю, увидеть Францию. О сударь, вновь увидеть Париж! Я был
одержим этой...
Не докончив фразы, полковник Шабер впал в глубокое раздумье, которое
Дервиль из уважения к своему необычайному просителю не решался прервать.
- Итак, сударь, - продолжал полковник, - в один прекрасный день, в
прекрасный весенний день мне вручили десять талеров и выпустили на волю на
том основании, что я обо всем рассуждаю вполне здраво и более не называю
себя полковником Шабером. И поверьте, с того дня, да и сейчас еще временами,
мне ненавистно мое собственное имя. Я желал бы не быть самим собой. Меня
убивает сознание моих прав. О, если бы болезнь унесла с собой память о
прежней моей жизни, я был бы счастлив! Я поступил бы под вымышленным именем
на военную службу и, кто знает, стал бы, возможно, фельдмаршалом в Австрии
или в России!
- Сударь, - сказал поверенный, - я и сам не знаю, что подумать. Я
слушал вас как во сне. Умоляю вас, передохнем немного.
- Сударь, вы единственный человек, - с грустью произнес полковник, -
который согласился терпеливо выслушать меня. Ни один юрист не пожелал дать
мне взаймы десять наполеондоров, чтобы я мог получить из Германии бумаги,
необходимые для ведения дела...
- Какого дела? - спросил Дервиль, который, слушая рассказ своего
посетителя о прошлых страданиях, забыл о его теперешнем плачевном положении.
- Как, сударь, разве графиня Ферро не моя жена? У нее тридцать тысяч
ливров годовой ренты, моей собственной ренты, а она не хочет дать мне ни
гроша. Когда я излагаю все это юристам, то есть людям здравого смысла; когда
я, нищий, предлагаю начать дело против графа и графини; когда я, мертвец,
восставший из могилы, оспариваю свидетельство о смерти, брачное
свидетельство и свидетельства о рождении, - законники выпроваживают меня
прочь: кто с ледяной вежливостью, которую вы, знатоки права, умеете
напускать на себя, чтобы отделаться от назойливого бедняка, кто грубо, как
полагается людям, решившим, что перед ними мошенник или безумец. Я был
погребен под грудами мертвецов, а ныне я погребен под грудами бумаг,
судебных дел; я раздавлен живыми людьми, целым обществом, которое жаждет
упрятать меня вновь в могилу.
- Соблаговолите же, - сказал адвокат, - продолжить ваш рассказ.
- Соблаговолите... - повторил несчастный, схватив за руку молодого
юриста. - Соблаговолите - вот первое уважительное слово, обращенное ко мне с
тех пор, как...
Полковник заплакал. Голос его пресекся от переполнявшей его
благодарности. То проникновенное и неизъяснимое красноречие, которое
проявляется во взгляде, в жесте, даже в самом молчании, окончательно убедило
Дервиля и растрогало его до глубины души.
- Послушайте, - обратился он к своему посетителю, - нынче вечером я
выиграл триста франков. Я могу употребить половину этой суммы на доброе
дело. Я начну розыски и постараюсь раздобыть бумаги, о которых вы говорили,
а пока они не прибудут, буду выдавать вам по сто су на день. Если вы
действительно полковник Шабер, вы простите мизерность этой суммы молодому
человеку, только еще начинающему свою карьеру. Продолжайте!
Незнакомец, именовавший себя полковником Шабером, несколько секунд
сидел в глубоком оцепенении - очевидно, безмерные несчастья вконец разрушили
его веру в человека. Если он и стремился вернуть себе свою воинскую славу,
свое состояние, свое имя, то, быть может, он действовал, лишь повинуясь тому
необъяснимому чувству, росток которого пробивается в каждом сердце и
которому мы обязаны изысканиями алхимиков, жаждою славы, открытиями
астрономов и физиков - одним словом, всем, что заставляет человека
стремиться к величию в своих деяниях и идеях. В глазах такого человека свое
собственное "я" - нечто второстепенное, подобно тому, как азартному игроку
тщеславное удовлетворение и радость победы дороже самого выигрыша. Слова
молодого юриста воскресили этого человека, которого целых десять лет
отвергали его собственная жена, правосудие, все общественное устройство. И
наконец получить от поверенного десять червонцев, в которых ему отказывали
столько времени, столько людей и под столькими предлогами! Полковник
напоминал сейчас ту даму, которая, проболев пятнадцать лет лихорадкой,
приняла свое выздоровление за какой-то новый недуг. Есть радости, которым
больше не веришь: они прийдут, они сверкнут, как молния, они испепелят.
Признательность старика была так сильна, что он не мог выразить ее словами.
Поверхностный наблюдатель счел бы его холодным, но Дервиль угадал под этой
застывшей оболочкой безграничную честность. Плуту красноречие не изменило
бы.
- На чем я остановился? - спросил полковник с наивностью ребенка или
солдата, ибо нередко можно обнаружить что-то детское в испытанном воине, и
еще чаще в ребенке живет воин, особенно во Франции.
- Вы остановились на том, как вас выпустили из сумасшедшего дома, -
подсказал поверенный.
- Вы знаете мою жену? - спросил полковник.
- Да, - ответил Дервиль, утвердительно наклонив голову.
- Ну, как она?
- Как всегда - восхитительна.
Старик грустно махнул рукой, - он, казалось, старался подавить
терзавшую его тайную муку с той величественной и суровой покорностью, какая
свойственна людям, прошедшим сквозь огонь и кровь сражений.
- Сударь, - произнес он почти весело, ибо несчастный полковник
почувствовал, что снова дышит, что он вторично выбрался из могильного рва и
растопил слой снега куда более плотный, чем тот, который когда-то обледенил
его череп, и теперь он вбирал воздух полной грудью, как выпущенный на
свободу узник. - Сударь, - повторил он, - будь я молод, хорош собой, ничего
подобного со мной не произошло бы. Женщины верят только тому мужчине,
который уснащает свои речи словами любви. Вот тогда-то они начинают
суетиться, хлопочут, интригуют, просят, молят, лезут из кожи вон, готовы под
присягой подтвердить что угодно, способны чорт знает на что ради того, кто
им по сердцу. Какой же интерес мог представлять я для женщины? Я был
страшнее покойника, в лохмотьях, я больше смахивал на эскимоса, чем на
француза, и это я-то, я, слывший в тысяча семьсот девяносто девятом году
первым щеголем, я - Шабер, граф Империи!
И вот в тот самый день, когда меня, как собаку, вышвырнули на улицу, я
встретил вахмистра своего полка, о котором я вам уже говорил. Звался он
Бутен. Этот бедняга да я составляли вдвоем невиданную по красе пару старых
кляч. Я встретил его на бульваре и сразу же его признал, а он никак не мог
угадать, кто я такой. Мы вместе с ним зашли в кабачок. Когда я назвал себя,
он оглушительно захохотал, как будто мортира загремела. Его смех, сударь,
причинил мне, пожалуй, одно из самых глубоких огорчений, - он открыл мне, и
притом без всяких прикрас, как сильно я переменился. Итак, я стал неузнаваем
даже в глазах самого скромного, самого признательного своего друга! Некогда
я спас жизнь Бутену, отплатив ему этим за такую же услугу. Не буду вам
рассказывать, при каких именно обстоятельствах он спас меня от смерти.
Произошло это в Италии, в Равенне. Нельзя назвать вполне благопристойным тот
дом, где Бутен отвратил от меня предназначавшийся мне удар кинжала. В то
время я еще не дослужился до чина полковника, мы с Бутеном были простыми
кавалеристами. К счастью, кое-какие подробности этой истории были известны
только нам двоим, и когда я ему их напомнил, он заколебался. Потом я
рассказал ему о всех приключениях необыкновенной моей жизни. Хотя, по его
словам, мои глаза, голос неузнаваемо изменились, хотя у меня не осталось ни
волос, ни зубов, ни бровей и я стал белым, как альбинос, все же Бутен после
долгого допроса, из которого я вышел с честью, признал, наконец, в
безвестном бродяге своего полковника. Он, в свою очередь, рассказал мне о
своих приключениях, не менее удивительных, чем мои. Бутен побывал у границ
Китая, куда он хотел пробраться, бежав из сибирского плена. Он поведал мне о
провале похода в Россию и о первом отречении императора. Новость эта сразила
меня. Мы были с ним два обломка крушения, и нас пронесло по всему земному
шару, подобно тому как в бурю океанская волна перекатывает камешки от берега
к берегу. Если посчитать странствия нас обоих, мы повидали Египет, Сирию,
Испанию, Россию, Голландию, Германию, Италию, Далмацию, Англию, Китай,
Среднюю Азию, Сибирь; только в Индии да Америке не были... Наконец Бутен,
который мог передвигаться свободнее, нежели я, вызвался немедленно
отправиться в Париж и сообщить моей жене, в каком положении я очутился. Я
написал госпоже Шабер пространное письмо. Четвертое по счету, сударь! Ничего
подобного со мной не могло бы случиться, будь у меня родня. Но, надо вам
сказать, я бывший питомец сиротского приюта, солдат, единственное достояние
коего - мужество, семья - весь мир, родина - Франция, а предстатель и
защитник - сам господь бог. Нет, неправда! У меня был родной отец - наш
император! О, если бы он был здесь! Если бы увидел он своего Шабера - так
меня он называл - в теперешнем моем виде, как бы разгневался он! Да что
поделаешь. Закатилось наше солнышко, и всем нам теперь холодно...
Конечно, упорное молчание моей жены могло объясняться политическими
событиями. Бутен отправился в путь. Счастливец, как ему повезло! Он водил
двух медведей, прекрасно выдрессированных, и этим жил. Я не мог сопровождать
его: из-за моих болезней я был не в состоянии делать длительные переходы. Я
прошел вместе с ним и его медведями часть пути, насколько позволило мое
плохое здоровье, и, когда нам пришлось распроститься, - я зарыдал. В
Карлсруэ у меня разыгралась невралгия головы, и я полтора месяца провалялся
на соломе в какой-то харчевне. Мне никогда не кончить рассказа о
злоключениях, выпавших на мою долю за время долгого бродяжничества. Однако
муки душевные, перед которыми бледнеют телесные страдания, не возбуждают
такой жалости, ибо они скрыты от человеческого взора. Помню, как я рыдал в
Страсбурге, увидев тот дом, где некогда я задавал блестящие пиры, а сейчас
не мог вымолить и корки хлеба.
Мы составили с Бутеном точный маршрут, которому я должен был следовать,
и по пути я заглядывал в каждую почтовую контору, чтобы узнать, нет ли на
мое имя денег или письма. Так ничего и не получив, добрался я до самого
Парижа. Сколько надежд обмануло меня! "Бутен умер", - твердил я. И
действительно, бедный малый погиб при Ватерлоо, - много позже я случайно
узнал о его смерти. Очевидно, его переговоры с моей женой ни к чему не
привели. Наконец я вступил в Париж одновременно с казаками. Новая боль
впридачу к старой! Увидев русские войска в столице Франции, я забыл, что я
гол и бос, без гроша в кармане. Да, сударь, мое платье превратилось в жалкое
тряпье. Накануне мне пришлось заночевать в Клейском лесу. От ночной сырости
я, вероятно, простудился, заболел и, проходя через предместье Сен-Мартен,
почувствовал себя плохо. Я с трудом припоминаю, что упал у порога скобяной
лавчонки. Очнулся я на койке городского госпиталя. Я пролежал там месяц и
был почти счастлив. Вскоре меня выписали, попрежнему я был без гроша, но
зато я был бодр, зато я вступил на милые мостовые Парижа. С какой радостной
поспешностью бросился я на улицу Монблан, где в моем особняке, вероятно,
проживала моя жена! И что же оказалось! Улицу Монблан переименовали в Шоссе
д'Антен. Я не нашел своего особняка. Его продали, снесли. Ловкие дельцы
понастроили домов в моих садах. Я еще не знал тогда, что моя жена вышла
замуж за господина Ферро, и не мог поэтому добиться никаких сведений о ней.
Наконец я отправился к старику стряпчему, который раньше вел мои дела. Он
скончался, передав свою клиентуру молодому преемнику. Этот последний сообщил
мне, к величайшему моему изумлению, что все мое имущество перешло к
наследникам и распродано, жена моя вышла замуж и у нее двое детей. Когда я
открыл ему, что я полковник Шабер, он расхохотался от всей души, и я молча
удалился, не вступая в дальнейшие объяснения. Я не забыл о штутгартском
сумасшедшем доме и, вспомнив о Шарантоне[338], решил действовать с
осторожностью. Узнав, где живет моя жена, я отправился к ней, преисполненный
самых радужных надежд. И что же! - произнес полковник, сдерживая гневное
движение. - Меня не приняли, когда я попросил доложить о себе под
вымышленным именем, и меня выставили за дверь, когда я явился под своей
собственной фамилией. Для того чтобы хоть мелком увидеть графиню,
возвращающуюся на рассвете с бала или из театра, я поджидал целыми ночами,
притаившись под воротами особняка. Мой взгляд пытался проникнуть в окно
кареты, вихрем проносившейся мимо меня, и лишь мгновение я видел женщину,
которая по праву принадлежит мне и теперь уже не моя. О, с этого дня я стал
жить одним мщением! - глухо вскричал старик, вскочив со стула. - Она знает,
что я жив, она получила от меня со времени моего возвращения два письма,
написанных моей собственной рукой. Она не любит меня! А я, я не знаю даже,
люблю ли я ее, или ненавижу! То я стремлюсь к ней, то проклинаю ее имя. Она
обязана мне своим состоянием, своим счастьем - и не пожелала помочь мне хоть
чем-нибудь. Подчас я не знаю, что мне с собой делать!
С этими словами старый полковник опустился на стул и снова впал в
оцепенение. Дервиль молча глядел на своего посетителя.
- Да, дело серьезное, - произнес он, наконец, почти машинально. -
Допустим даже, что подлинность бумаг, находящихся в Гейльсберге, будет
установлена, - это еще отнюдь не означает, что мы тут же выиграем процесс.
Ваше дело будет рассматриваться последовательно в трех инстанциях. Случай
ваш совершенно исключительный, и я хотел бы поразмыслить о нем на досуге.
- Сударь, - холодно сказал полковник, гордо вскидывая голову, - если я
паду в борьбе, я сумею умереть, но я умру не один.
Прежнего дряхлого старца как не бывало. Перед Дервилем был человек,
полный энергии, в глазах которого вспыхнул огонь страсти и мщения.
- Возможно, придется пойти на взаимные уступки, - сказал поверенный.
- На уступки?! - гневно спросил полковник Шабер. - В вопросе о том, жив
я или мертв?
- Сударь, - ответил поверенный, - я твердо рассчитываю, что вы во всем
будете следовать моим советам. Ваши интересы станут моими личными
интересами. В скором времени вы убедитесь, какое участие я проявляю к вашему
делу, почти не имеющему себе подобных в анналах юриспруденции. А сейчас я
дам вам письмо к моему нотариусу, и он будет выплачивать вам под расписку по
пятидесяти франков каждые десять дней. Вам не пристало ходить за деньгами
сюда. Если вы действительно полковник Шабер, вы не должны зависеть от
чьей-либо милости. Я оформлю эти суммы как долговое обязательство. У вас
есть состояние, которое должно быть вам возвращено, вы богаты.
При этом новом проявлении деликатности старик залился слезами. Дервиль
резко поднялся со стула, ибо юристу не к лицу выказывать волнение; он прошел
в кабинет и вынес оттуда незапечатанное письмо, которое вручил графу Шаберу.
Когда бедняга взял конверт, он сквозь бумагу почувствовал под пальцами две
золотые монеты.
- А теперь, будьте любезны, перечислите документы, укажите точно город,
королевство, - сказал Дервиль.
Полковник продиктовал поверенному все нужные данные, проверил
начертание имен собственных; затем он взял шляпу, взглянул на Дервиля и,
протянув ему руку, мозолистую руку, просто сказал:
- Клянусь, сударь, после императора вы будете первым моим благодетелем.
Вы - молодец!
Поверенный крепко пожал протянутую ему руку, проводил полковника до
лестницы и посветил ему.
- Букар, - обратился Дервиль к своему письмоводителю, - я только что
прослушал историю, которая, чего доброго, обойдется мне в двадцать пять
луидоров. Если они и пропадут - пускай, беда не велика. Зато я вправе буду
считать, что видел самого ловкого комедианта наших дней.
Когда полковник очутился на улице, он вынул из конверта две золотые
монеты по двадцать франков, вложенные в письмо поверенным, и внимательно
оглядел их при свете фонаря. Девять лет он не видал золота.
"Значит, теперь мне можно будет курить сигары!" - подумал он.
Месяца через три после ночной беседы полковника Шабера с Дервилем
нотариус, который выплачивал по поручению последнего пособие, назначенное
странному посетителю, зашел как-то в контору посоветоваться с юристом по
одному важному делу и с первых же слов сообщил, что уже выдал старому
солдату шестьсот франков.
- Тебе, видно, больше делать нечего, как поддерживать старую гвардию, -
сказал нотариус, по фамилии Кротта; он только что приобрел контору, где
работал письмоводителем, пока владелец ее не сбежал после краха, наделавшего
немало шума.
- Я весьма благодарен тебе, дорогой, что ты напомнил мне об этом деле,
- ответил Дервиль. - Благотворительность моя не пойдет дальше двадцати пяти
луидоров! Боюсь, что я оказался жертвой своего патриотизма.
При этих словах Дервиль кинул взгляд на свой письменный стол и увидел
бумаги, принесенные письмоводителем. В глаза ему бросился конверт, весь в
продолговатых, квадратных, треугольных, красных и синих марках, наклеенных в
прусских, австрийских, баварских и французских почтовых конторах.
- Ага, - произнес он со смехом, - вот она развязка комедии! Сейчас
увидим, провели меня или нет.
Он взял письмо, вскрыл конверт, но не мог прочитать ни слова: письмо
было написано по-немецки.
- А ну-ка, Букар, немедленно отнесите письмо переводчику и поскорее
возвращайтесь. - Сказал Дервиль, приоткрыв дверь кабинета и протягивая пакет
своему письмоводителю.
Берлинский нотариус, к которому обратился Дервиль, сообщал, что
затребованные бумаги прибудут вслед за сим уведомлением. Все документы,
писал он, находятся в полном порядке и засвидетельствованы в соответствии с
требованиями закона. Помимо того, он извещал, что почти все свидетели
происшествий, упоминаемых в протоколе, живут в городе Прейсиш-Эйлау, а
женщина, которой граф Шабер обязан своим спасением, проживает в одном из
предместий Гейльсберга.
- Да, это уже не шутки! - воскликнул Дервиль, когда Букар вкратце
изложил ему содержание письма. - Вот что, любезный друг, - обратился он к
нотариусу, - мне понадобятся кое-какие сведения, которыми располагает твоя
контора. Если не ошибаюсь, как раз у этого старого мошенника Рогена...
- Мы зовем его неудачником Рогеном, злосчастным Рогеном, - прервал его,
смеясь, Александр Кротта.
- Если не ошибаюсь, как раз у этого "неудачника Рогена", который
прихватил восемьсот тысяч франков у своих доверителей и пустил по миру
десятки семей, как раз у него, если не ошибаюсь, велось дело о ликвидации
наследства Шабера. Помнится, я встречал подобное указание в делах Ферро.
- Верно, - ответил Кротта, - тогда я был еще младшим писцом. Мне
пришлось переписывать это дело, и я, таким образом, изучил его вдоль и
поперек. Роза Шапотель, супруга и вдова Гиацинте Шабера, графа Империи,
кавалера большого офицерского креста Почетного легиона, вступила с ним в
брак без контракта, - следовательно, на основе общности имущества. Сколько
могу припомнить, наличный капитал равнялся шестистам тысячам франков. Еще до
свадьбы граф Шабер составил завещание в пользу парижских приютов: им он
отказывал четверть наличности, считая ко дню его кончины; другую четверть
должна была наследовать казна. Тут же состоялись опись, раздел, торги, ибо
юристы взялись за дело горячо. В момент ликвидации изверг, правивший тогда
Францией, особым указом вернул вдове полковника долю, причитавшуюся казне.
- Следовательно, лично состояние графа Шабера не превышало бы трехсот
тысяч франков?
- Правильно, дружище, - ответил Кротта. - Вы, поверенные, иной раз
рассуждаете вполне здраво, хотя вас и обвиняют в криводушии, так как вы
готовы защищать без различия и правого и виноватого.
Граф Шабер, - он указал свой адрес на первой расписке, выданной им
нотариусу, - проживал в предместье Сен-Марсо, на улице Пти-Банкье, у бывшего
квартирмейстера императорской гвардии, занимавшегося теперь продажей
молочных продуктов; звался он Верньо. Добравшись до места, Дервиль пустился
на розыски своего клиента пешком, - его кучер наотрез отказался ехать по
немощеной улице, да и колеи были чересчур глубоки для легкого кабриолета.
Внимательно присматриваясь к постройкам, поверенный с трудом отыскал на том
конце улицы, который примыкал к бульвару, между двух стен, сложенных из
щебня и глины, два невзрачных каменных столба; хотя их и защищали деревянные
тумбы, они были сильно побиты колесами проезжавших мимо телег. Столбы эти
поддерживали балку с островерхним черепичным навесом. Выведенная по балке
красным надпись гласила: Верньо, малочные прадукты. Справа была изображена
корзина с яйцами, а слева корова, намалеванные одной белой краской. Ворота
стояли настежь: очевидно, их так и не запирали в течение всего дня. Прямо
против ворот, в глубине довольно просторного двора, виднелся дом, если
только уместно применить это слово к лачугам парижских предместий, не идущим
ни в какое сравнение даже с самыми бедными деревенскими хижинами; они так же
убоги, но лишены поэтической прелести последних. В самом деле, хижине,
стоящей среди полей, придают очарование чистый воздух, зелень, луга, холмы,
извилистая тропка, виноградник, живая изгородь, стог сена, брошенная лопата
или мотыга; в столице же нищета величественна только тем, что страшна. Хотя
дом и выстроили недавно, но казалось, он вот-вот рухнет. Ни один
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500