принимал еще некоторых клиентов, сам получал доходы, но так упростил свои
дела, что для управления ими вне стен комнаты ему достаточно было изредка
посылать с поручениями инвалида. При заключении договора, по которому
Франция признала республику Гаити, Гобсека назначили членом комиссии по
оценке и ликвидации владений французских подданных в этой бывшей колонии и
для распределения между ними сумм возмещения убытков, ибо он обладал
большими сведениями по части старых поместий в Сан-Доминго, их собственников
и плантаторов. Изобретательность Гобсека тотчас подсказала ему мысль
основать посредническое агентство по реализации претензий бывших
землевладельцев и их наследников, и он получал доходы от этого предприятия
наравне с официальными его учредителями, Вербрустом и Жигонне, не вкладывая
никаких капиталов, так как его познания являлись сами по себе достаточным
вкладом. Агентство действовало не хуже перегонного куба, вытягивая прибыли
из имущественных претензий людей несведущих, недоверчивых или знавших, что
их права являются спорными. В качестве ликвидатора Гобсек вел переговоры с
крупными плантаторами, и каждый из них, стремясь повысить оценку своих
земель или поскорее утвердиться в правах, делал ему подарки сообразно своему
состоянию. Взятки эти представляли нечто вроде учетного процента,
возмещавшего Гобсеку доходы с тех долговых обязательств, которые ему не
удавалось захватить; затем через агентство он скупал по дешевке
обязательства на мелкие суммы, а также те обязательства, владельцы которых
спешили реализовать их, предпочитая получить немедленно хотя бы
незначительное возмещение, чем ждать постепенных и ненадежных платежей
Республики. В этой крупной афере Гобсек был ненасытным удавом. Каждое утро
он получал дары и алчно разглядывал их, словно министр какого-нибудь набоба,
обдумывающий, стоит ли за такую цену подписать помилование. Гобсек принимал
все, начиная от корзинки с рыбой, преподнесенной каким-нибудь бедняком, и
кончая пачками свечей - подарком людей скуповатых, брал столовое серебро от
богатых людей и золотые табакерки от спекулянтов. Никто не знал, куда он
девал все эти подношения. Все доставляли ему на дом, но ничего оттуда не
выносили.
- Ей-богу, по совести скажу, - уверяла меня привратница, моя старая
знакомая, - сдается мне, он все это глотает, да только не на пользу себе -
исхудал, высох, почернел, будто кукушка на моих стенных часах.
Но вот в прошлый понедельник Гобсек прислал за мной инвалида, и тот,
войдя ко мне в кабинет, сказал:
- Едемте скорее, господин Дервиль. Хозяин последний счет подводит,
пожелтел, как лимон, торопится поговорить с вами. Смерть уж за глотку его
схватила, в горле хрип клокочет.
Войдя в комнату умирающего, я, к удивлению своему, увидел, что он стоит
на коленях у камина, хотя там не было огня, а только большая куча золы. Он
слез с кровати и дополз до камина, но ползти обратно уже не было у него сил
и не было голоса позвать на помощь.
- Старый друг мой, - сказал я, поднимая его и помогая добраться до
постели. - Вам холодно? Почему вы не велите затопить камин?
- Мне вовсе не холодно, - сказал он. - Не надо топить, не надо! Я
ухожу, голубчик, - промолвил он, помолчав, и бросил на меня угасший, тусклый
взгляд. - Куда ухожу - не знаю, но ухожу отсюда. У меня уж карфология[311]
началась, - добавил он, употребив медицинский термин, что указывало на
полную ясность сознания. - Мне вдруг почудилось, будто по всей комнате
золото катится, и я встал, чтобы подобрать его. Куда ж теперь все мое добро
пойдет? Казне я его не оставлю; я завещание написал. Найди его, Гроций. У
Прекрасной Голландки осталась дочь. Я как-то раз встретил ее вечером на
улице Вивьен. Хорошенькая, как купидон. У нее прозвище - Огонек. Разыщи ее,
Гроций. Я тебя душеприказчиком назначил. Бери тут все, что хочешь, кушай -
еды у меня много. Паштеты из гусиной печенки есть, мешки кофе, сахару. Ложки
есть золотые. Возьми для своей жены сервиз работы Одио. А кому же
бриллианты? Ты нюхаешь табак, голубчик? У меня много табака, разных сортов.
Продай его в Гамбург, там в полтора раза дороже дадут. Да, все у меня есть,
и совсем надо расстаться. Ну, ну, папаша Гобсек, не трусь, будь верен
себе...
Он приподнялся на постели; его лицо четко, как бронзовое,
вырисовывалось на белой подушке. Протянув иссохшие руки, он вцепился
костлявыми пальцами в одеяло, будто хотел за него удержаться, взглянул на
камин, такой же холодный, как его металлический взгляд, и умер в полном
сознании, явив своей привратнице, инвалиду и мне образ настороженного
внимания, подобно тем старцам древнего Рима, которых Летьер изобразил позади
консулов на своей картине "Смерть детей Брута".
- Молодцом рассчитался, старый сквалыга! - по-солдатски отчеканил
инвалид.
А у меня все еще звучало в ушах фантастическое перечисление богатств,
которое я слышал от умершего, и я невольно посмотрел на кучу золы в камине,
увидев, что к ней устремлены его застывшие глаза. Величина этой кучи
поразила меня. Я взял каминные щипцы и, сунув их в золу, наткнулся на что-то
твердое, - там лежала груда золота и серебра, вероятно его доходы за время
болезни. У него уже не было сил припрятать их получше, а недоверчивость не
позволяла отослать все это в банк.
- Бегите к мировому судье! - сказал я инвалиду. - Надо тут немедленно
все опечатать.
Вспомнив поразившие меня последние слова Гобсека и то, что мне говорила
привратница, я взял ключи от комнат обоих этажей и решил осмотреть их. В
первой же комнате, которую я отпер, я нашел объяснение его речам, казавшимся
мне бессмысленными, и увидел, до чего может дойти скупость, превратившаяся в
безотчетную, лишенную всякой логики страсть, примеры которой мы так часто
видим в провинции. В комнате, смежной со спальней покойного, действительно
оказались и гниющие паштеты и груды всевозможных припасов, даже устрицы и
рыба, покрывшаяся пухлой плесенью. Я чуть не задохся от смрада, в котором
слились всякие зловонные запахи. Все кишело червями и насекомыми.
Подношения, полученные недавно, лежали вперемежку с ящиками различных
размеров, с цыбиками чаю и мешками кофе. На камине в серебряной суповой
миске хранились накладные различных грузов, прибывших на его имя в портовые
склады Гавра: тюков хлопка, ящиков сахара, бочонков рома, кофе, индиго,
табака - целого базара колониальных товаров! Комнату загромождала дорогая
мебель, серебряная утварь, лампы, картины, вазы, книги, превосходные гравюры
без рам, свернутые трубкой, и самые разнообразные редкости. Возможно, что не
вся эта груда ценных вещей состояла из подарков, - многие из них, вероятно,
были невыкупленными закладами. Я видел там ларчики с драгоценностями,
украшенные гербами и вензелями, прекрасные камчатные скатерти и салфетки,
дорогое оружие, но без клейма. Раскрыв какую-то книгу, казалось недавно
вынимавшуюся из стопки, я обнаружил в ней несколько банковых билетов по
тысяче франков. Тогда я решил внимательно осмотреть каждую вещь, вплоть до
самых маленьких, все перевернуть, исследовать половицы, потолки, стены,
карнизы, чтобы разыскать золото, к которому питал такую алчную страсть этот
голландец, достойный кисти Рембрандта. Никогда еще в своей юридической
практике я не встречал такого удивительного сочетания скупости со
своеобразием характера. Вернувшись в спальню умершего, я нашел на его
письменном столе разгадку постепенного скопления всех этих богатств. Под
пресс-папье лежала переписка Гобсека с торговцами, которым он обычно
продавал подарки своих клиентов. Но оттого ли, что купцы не раз оказывались
жертвами уловок Гобсека, или оттого, что он слишком дорого запрашивал за
съестные припасы и за вещи, ни одна сделка не состоялась. Он не желал
продавать накопившуюся у него снедь в магазин Шеве, потому что Шеве требовал
тридцатипроцентной скидки. Он торговался из-за нескольких франков, а в это
время товар портился. Серебро не было продано, потому что Гобсек отказывался
взять на себя расходы по доставке. Мешки кофе залежались, так как он не
желал скинуть на утруску. Словом, каждый предмет сделки служил ему поводом
для бесконечных споров, - несомненный признак, что он уже впал в детство и
проявлял то дикое упрямство, что развивается у всех стариков, одержимых
какой-либо страстью, пережившей у них разум. И я задал себе тот же вопрос,
который слышал от него: кому же достанется все это богатство?.. Вспомнив,
какие странные сведения он дал мне о своей единственной наследнице, я понял,
что мне придется вести розыски во всяких злачных местах Парижа и отдать
огромное богатство в руки какой-то непотребной женщины. Но прежде всего
знайте, что в силу совершенно бесспорных документов граф Эрнест де Ресто
на-днях вступит во владение состоянием, которое позволит ему жениться на
мадмуазель Камилле да еще выделить вполне достаточный капитал матери и
брату, а сестре приданое.
- Хорошо, дорогой Дервиль, мы подумаем, - ответила г-жа де Гранлье. -
Господину де Ресто нужно быть очень богатым, чтобы такая семья, как наша,
согласилась породниться с его матерью. Не забывайте, что мой сын рано или
поздно станет герцогом де Гранлье и объединит состояние двух ветвей нашего
рода. Я хочу, чтобы зять был ему под пару.
- А вы знаете, - спросил граф де Борн, - какой герб у Ресто?
Четырехчастное червленое поле с серебряной полосой и черными крестами. Очень
древний герб.
- Это верно, - подтвердила виконтесса, - к тому же Камилла может и не
встречаться со своей свекровью, нарушительницей девиза на этом гербе - Res
tuta.*Надежность (лат.).
- Госпожа де Босеан принимала у себя графиню де Ресто, - заметил старик
дядюшка.
- О, только на раутах! - возразила виконтесса.
Париж, январь 1830 г.
ПОЛКОВНИК ШАБЕР
- Смотрите-ка, притащился! Опять эта старая шинель здесь!
Восклицание это вырвалось у юного писца из породы тех, кого в
адвокатских конторах обычно зовут мальчишками на побегушках; он стоял
опершись о подоконник и с аппетитом уплетал кусок хлеба; насмешник отщипнул
немножко мякиша, скатал шарик и швырнул его в форточку. Пущенный меткой
рукой, шарик подскочил почти до самой оконницы, стукнувшись предварительно о
шляпу какого-то незнакомца, который пересекал двор дома по улице Вивьен, где
проживал стряпчий, господин Дервиль.
- Хватит, Симонен, перестаньте дурачиться, а то я выставлю вас за
дверь. Любой, самый бедный клиент, чорт побери, прежде всего человек, -
сказал письмоводитель, отрываясь от составления счета по судебным издержкам.
Обычно мальчишка на побегушках - и Симонен не был исключением из общего
правила - это юней тринадцати--четырнадцати лет, который состоит в личном
распоряжении письмоводителя и, бегая с повестками по судебным приставам и с
прошениями в суд, выполняет частные поручения своего шефа и разносит также
его любовные записки. Повадки у него - как у всех парижских мальчишек, а его
доля - доля судейских щелкоперов. Такой юнец чаще всего не знает ни жалости,
ни удержу, он неслух, пересмешник, сочинитель куплетов, выжига, лентяй. И
все же почти у каждого такого малолетнего писца где-нибудь на шестом этаже
есть старушка мать, с которой он делит тридцать или сорок франков - все свое
месячное содержание.
- А раз он человек, так почему же вы зовете его старой шинелью? -
спросил Симонен с невинным видом школьника, подловившего учителя на ошибке.
И он вновь принялся за свой хлеб с сыром, прислонившись плечом к косяку
окна, ибо, подобно почтовым лошадям, отдыхал стоя; и сейчас он стоял, согнув
в коленке левую ногу и слегка опершись ею о носок правого башмака.
- Какую бы шутку сыграть нам с этим чучелом? - вполголоса произнес
Годешаль, третий писец, прервав ход доказательств, из коих рождалось
прошение, которое он диктовал четвертому писцу, меж тем как два
новичка-провинциала тут же изготовляли копии.
Затем он возобновил свою импровизацию:
- ...но по великой и многомудрой милости своей его величество король
Людовик Восемнадцатый (последнее слово полностью, слышите вы, Дерош, ученый
чистописатель!), взяв в свои руки бразды правления, постиг (а ну-ка, что он
там такое постиг, этот жирный шут?) высокую миссию, к выполнению коей был он
призван божественным промыслом!...... (знак восклицательный и шесть точек -
не бойтесь, судейские святоши возражать не станут!). И первой заботой его
явилось, что и следует из даты упоминаемого ниже ордонанса, уврачевать раны,
причиненные ужасными и прискорбными бедствиями революционного времени,
восстановив верных и многочисленных слуг своих (многочисленных - это должно
польстить в суде!) во владении всем непроданным их имуществом, буде оно
находилось в общественном пользовании, в обычном или чрезвычайном владении
казны, буде, наконец, в дарственном владении общественных учреждений, ибо мы
с полным на то основанием утверждаем, что именно таков смысл и дух
прославленного и справедливого ордонанса, изданного в... Стойте-ка, -
воскликнул Годешаль, обращаясь к писцам, - эта треклятая фраза расползлась
на всю страницу! Там вот что, - продолжал он, проводя языком по обрезу
тетради, чтобы расклеить листы толстой гербовой бумаги, - если вам хочется
сыграть с ним шутку, давайте скажем, что наш патрон принимает посетителей
только от двух до трех часов утра. Посмотрим, приплетется ли тогда еще раз
эта старая шельма!
И Годешаль вернулся к начатой фразе:
- ...изданного в... Готово? - спросил он.
- Готово! - откликнулись хором писцы.
Все - диктовка, болтовня и заговор - шло одновременно.
- ...изданного в... Папаша Букар, каким же числом датирован этот
ордонанс? Надо поставить точки над i, канальство! Все лишние страницы
набегут!
- Канальство... - повторил один из писцов, прежде чем письмоводитель
Букар успел ответить.
- Как, вы написали "канальство"?! - воскликнул Годешаль, бросив на
новичка уничтожающий и насмешливый взгляд.
- Ну да, - ответил Дерош, четвертый писец, наклонившись над копией
своего соседа. - Он написал: "Надо поставить точки над i" и "канальство",
через два "н".
Все писцы разразились громким смехом.
- Значит, вы, господин Гюре, полагаете, что канальство - термин
юридический, и еще имеете смелость утверждать, что вы родом из Мортани! -
ввернул Симонен.
- Подчистите эту фразу, да хорошенько, - сказал письмоводитель. - Ежели
член суда, облагающий пошлиной акты, заметит эти штуки, он решит, что мы не
уважаем его бумагомарательства. Из-за вас, чего доброго, у патрона могут
быть неприятности. Прошу вас, господин Гюре, впредь таких глупостей не
писать. Нормандец обязан думать, когда он составляет прошения. Это, так
сказать, альфа и омега нашего сословия.
- ...изданного в... в?.. - переспросил Годешаль. - Скажите же, наконец,
когда, Букар!
- В июне месяце 1814 года, - ответил письмоводитель, не отрываясь от
своих бумаг.
Стук в дверь прервал на полуслове диктовку многословного прошения. Все
пятеро писцов, крепкозубые, с блестевшими насмешкой глазами, подняли
всклокоченные головы, обернулись к дверям и воскликнули нараспев:
- Войдите!
Один Букар продолжал спокойно сидеть, склонившись над грудой дел,
именуемых на судейском жаргоне "хворостом", и составлял бесконечные счета по
судебным издержкам.
Контора представляла собой просторную комнату со старинной печью -
неизбежным украшением любого вертепа крючкотворства. Трубы, пересекавшие
комнату по диагонали, сходились у заколоченного камина, на мраморной доске
которого виднелись куски хлеба, треугольные сырки бри, свиные котлеты,
стаканы, бутылки, чашка шоколада, предназначавшаяся для самого
письмоводителя. Ароматы пищи так основательно смешивались здесь с чадом
жарко натопленной печки, с непередаваемым запахом, свойственным адвокатским
конторам и залежавшимся бумагам, что даже зловоние лисьей норы было бы здесь
нечувствительным. На полу, там, где наследили писцы, расплылись грязные
лужицы подтаявшего снега. Возле окна стояло бюро с выпуклой поднимающейся
крышкой, за которым восседал письмоводитель. К бюро был приставлен небольшой
столик для его помощника. Помощник сейчас как раз "занимался судом". Было
примерно восемь-девять часов утра. Единственное украшение комнаты составляли
огромные желтые афиши, извещавшие о наложении ареста на недвижимое
имущество, об аукционах при распродаже наследства, окончательных и
предварительных судебных решениях, - словом, все славные трофеи юридических
контор. За спиной старшего письмоводителя стоял большой, во всю стену, шкап;
полки его были битком набиты связками бумаг, с которых сотнями свисали
ярлычки и кончики красных шнурков - своеобразное отличие судейских
документов. На нижних полках шкапа хранились пожелтевшие от времени папки,
оклеенные по корешку синей бумагой, на которых можно было прочитать фамилии
крупных клиентов, чьи лакомые дела "обстряпывали" в конторе. Грязные оконные
стекла скупо пропускали дневной свет. Впрочем, в Париже вряд ли найдется
контора, где можно писать без лампы февральским ранним утром, ибо все
подобные места находятся в пренебрежении, и это вполне понятно. Сюда заходят
десятки людей, но ни один не задерживается здесь - банальное не привлекает
ничьего внимания. Ни сам поверенный, ни его клиенты, ни его писцы не дорожат
благообразием помещения, которое для одних - классная комната, для других -
проходной двор, для самого хозяина - кухня. Засаленную мебель передают из
одних рук в другие с такой благоговейной щепетильностью, что в некоторых
конторах и поныне еще можно обнаружить корзинки для бумаг и особые мешки с
завязками, восходящие еще ко временам прокуроров при "Шле" - так сокращенно
называлось "Шатле", служившее при старом режиме судом первой инстанции.
Как и все адвокатские конторы, эта полутемная, покрытая слоем жирной
пыли комната, внушавшая посетителям отвращение, принадлежала к самым гнусным
парижским уродствам. Правда, существуют в Париже такие клоаки поэзии, как
промозглая церковная ризница, где молитвы отсчитывают и продают, будто
бакалейный товар, и лавчонка перекупщицы, где развешанное у входа тряпье
умерщвляет все иллюзии жизни, показывая человеку, чем кончаются наши
радости, - но если не считать их, этих двух клоак, контора стряпчего самое
мерзкое из всех мест социального торга. Недалеко от них ушли игорные дома,
суды, лотереи, злачные места. Почему? Быть может потому, что драмы,
разыгрывающиеся в душе человека, в таких местах делают его невосприимчивым к
внешнему; этим же объясняется, быть может, невзыскательность великих умов и
великих честолюбцев.
- Где мой ножик?
- Я завтракаю!
- Эх, чорт, посадил на прошении кляксу!
- Тише, господа!
Все эти восклицания раздались как раз в ту самую минуту, когда старик
закрыл за собой дверь с той смиренной робостью, которая связывает движения
людей обездоленных. Незнакомец попытался было улыбнуться, но он тщетно искал
хоть проблеска привета на неумолимо безмятежных физиономиях писцов, и улыбка
сбежала с его лица. Умея, должно быть, неплохо разбираться в людях, он с
отменной вежливостью обратился к Симонену, в надежде, что хоть этот юнец
соблаговолит ему ответить.
- Могу я, сударь, увидеть вашего патрона?
Шалун ничего не ответил несчастному старику и только легонько постукал
пальцами возле уха, как бы говоря: "Я глухой!"
- Что вам угодно, сударь? - спросил Годешаль, проглотив огромный кусок
хлеба, которым можно было бы зарядить пушку, затем поиграл ножичком и
закинул ногу так, что одна нога у него взлетела чуть ли не вровень с носом.
- Я прихожу сюда, сударь, в пятый раз, - ответил посетитель. - Мне
хотелось бы переговорить с господином Дервилем.
- У вас к нему дело?
- Да, но я могу изложить его только самому господину...
- Патрон спит. Если вы хотите посоветоваться с ним по поводу
каких-нибудь затруднений, приходите после полуночи, он только тогда всерьез
принимается за работу. Но ежели вы пожелаете посвятить нас в ваше дело, мы
поможем вам не хуже его...
Незнакомец не шелохнулся. Он смиренно и боязливо озирался вокруг, как
собака, прошмыгнувшая украдкой в чужую кухню и ожидающая пинка. Одно из
преимуществ профессии писца состоит в том, что ему не приходится опасаться
воров; поэтому писцы г-на Дервиля не заподозрили ни в чем дурном человека в
шинели и не мешали ему обозревать помещение, в котором он тщетно искал, куда
бы присесть, так как, видимо, был сильно утомлен. В конторе стряпчего
умышленно не ставят лишних стульев. Пусть какой-нибудь клиент попроще, устав
от долгого стояния, и поворчит, уходя из конторы, зато он не отнимет лишнего
времени, которое, по выражению одного бывшего прокурора, еще до сих пор не
"таксировано".
- Сударь, - ответил старик, - я уже имел честь предварить вас, что могу
изложить свое дело только самому господину поверенному. Я подожду, когда он
проснется.
Букар закончил свои подсчеты. Привлеченный запахом шоколада, он встал с
плетеного кресла, подошел к камину, смерил старика взглядом с головы до ног
и, присмотревшись к его поношенной шинели, состроил неописуемую гримасу.
Должно быть, он увидел, что, как ни жми этого клиента, из него не выжмешь ни
сантима, и, желая избавить контору от невыгодного посетителя, решил
вмешаться и положить конец разговору.
- Они сказали вам правду. Патрон работает только по ночам. Если у вас
важное дело, советую зайти к нему в час ночи.
Старик растерянно взглянул на письмоводителя и, казалось, застыл на
месте. Привычные к прихотливой игре человеческих физиономий, к странным
повадкам клиентов, в большинстве своем людей нерешительных и тяжелодумов,
писцы продолжали завтракать, шумно, как лошади, перемалывая челюстями пищу,
и забыли про старика.
- Что ж, сударь, я зайду нынче вечером, - произнес старик, который с
настойчивостью, присущей всем несчастным, хотел вывести лжецов на чистую
воду.
Единственное мщение, доступное обездоленным, - поймать правосудие и
благотворительность на недостойных увертках. Изобличив неправедное общество,
бедняк спешит обратиться к богу.
- Ну и упрямая же башка! - воскликнул Симонен, не дожидаясь, когда за
стариком захлопнется дверь.
- Его как будто из могилы вырыли, - вставил один из писцов.
- Вероятно, это какой-нибудь бывший полковник, хлопочет о пенсии, -
заявил письмоводитель.
- Ничего подобного, он просто бывший привратник, - возразил Годешаль.
- Хотите пари, что он из благородных? - воскликнул Букар.
- Бьюсь об заклад, что привратник, - заявил Годешаль. - Одни только
отставные привратники самой природой предназначены носить такие потрепанные,
засаленные шинели с разодранными полами. Видели, какие у этого старика
стоптанные, дырявые сапоги? А галстук? Галстук у него вместо рубашки. Да он
наверняка под мостами ночует.
- Можно быть дворянином и отворять двери жильцам, - воскликнул Дерош. -
Случается ведь!
- Нет, - возразил Букар среди дружного смеха, - бьюсь об заклад, что в
тысяча семьсот восемьдесят девятом году он был пивоваром, а при республике -
полковником.
- Что ж, если он когда-нибудь был военным, я проиграл пари и поведу вас
всех на какое-нибудь представление.
- Ладно, - ответил Букар.
- Сударь, сударь, сударь! - закричал юный Симонен, распахивая окошко.
- Что ты там опять затеял, Симонен? - спросил Букар.
- Я позвал его, чтобы спросить, полковник он или привратник. Пускай сам
скажет.
Писцы так и покатились со смеху. Тем временем старик уже поднимался по
лестнице.
- А что мы ему скажем? - воскликнул Годешаль.
- Предоставьте это мне! - заявил Букар.
Несчастный старик робко вошел в комнату, не поднимая головы, чтобы при
виде еды не выдать себя голодным блеском глаз.
- Сударь, - обратился к нему Букар, - не сообщите ли вы вашу фамилию на
тот случай, если патрон пожелает узнать...
- Шабер.
- Шабер? Уж не тот ли полковник, что был убит при Эйлау? - осведомился
Гюре, которому тоже не терпелось сострить.
- Он самый, сударь, - ответил старик с величавой простотой.
И он вышел из конторы.
- Выиграл!
- Ну и умора!
- Уфф!
- О!
- А!
- Бум!
- Ай да старик!
- Тру-ля-ля!
- Вот так штука!
- Господин Дерош, вы на даровщинку пойдете в театр, - обратился Гюре к
четвертому писцу, награждая его толчком, который свалил бы и носорога.
Засим последовала буря восклицаний, криков, смеха, для изображения коих
пришлось бы исчерпать весь запас звукоподражаний.
- А в какой театр мы пойдем?
- В оперу, - объявил письмоводитель.
- Прежде всего, - сказал Годешаль, - театр вовсе не был оговорен. При
желании я могу сводить вас поглядеть на мадам Сак'и[322].
- Мадам Сак'и - не представление!
- А что такое представление вообще? - продолжал Годешаль. - Давайте
выясним сначала фактическую сторону дела. На что я держал пари, господа? На
представление! А что такое представление? То, что представляется взору...
- Но, исходя из этого, вы, чего доброго, покажете нам в качестве
представления воду, бегущую под Новым мостом, - перебил его Симонен.
- ...то, что представляется взору за деньги, - закончил Годешаль.
- Но за деньги можно видеть тысячу вещей, которые отнюдь не являются
представлением. Определение грешит неточностью, - вставил Дерош.
- Да выслушайте вы меня наконец!
- Вы запутались, дружище, - сказал Букар.
- Курциус - представление или нет? - спросил Годешаль.
- Нет, - возразил письмоводитель, - это кабинет восковых фигур.
- Ставлю сто франков против одного су, - продолжал Годешаль, - что
кабинет Курциуса есть собрание предметов, которые можно именовать
представлением. Он содержит нечто, что можно обозреть за различную плату, в
зависимости от занимаемого места.
- Вот уж чепуха! - воскликнул Симонен.
- Берегись, как бы я не влепил тебе затрещину, слышишь! - пригрозил
Годешаль.
Писцы пожали плечами.
- Впрочем, вовсе еще не доказано, что эта старая обезьяна над нами не
подшутила, - промолвил Годешаль под взрывы дружного хохота, заглушившего его
рассуждения. - На самом деле полковник Шабер давно умер, супруга его вышла
вторично замуж за графа Ферро, члена государственного совета. Госпожа Ферро
- одна из наших клиенток.
- Прения сторон переносятся на завтра, - заявил Букар. - За работу,
господа! Хватит бездельничать! Заканчивайте побыстрей прошение, оно должно
быть подано до заседания Четвертой палаты. Дело будет разбираться сегодня.
Итак, по коням!
- Если это полковник шабер, почему же он не дал хорошего пинка
негоднику Симонену, когда тот разыгрывал перед ним глухого? - спросил Дерош,
полагая, очевидно, что это аргумент более веский, нежели речь Годешаля.
- Поскольку дело не выяснено, - заявил Букар, - условимся пойти во
Французский театр, во второй ярус, смотреть Тальм'а в роли Нерона[324].
Симонен будет сидеть в партере.
Сказав это, письмоводитель направился к своему бюро, остальные
последовали его примеру.
- ...изданного в июне тысяча восемьсот четырнадцатого года (последние
слова полностью), - произнес Годешаль. - Готово?
- Готово! - откликнулись оба переписчика и писец; перья их заскрипели
по гербовой бумаге, и комната наполнилась шумом и шорохом, как будто сотня
майских жуков, посаженных школьником в бумажный фунтик, разом зацарапалась
об его стенки.
- И мы надеемся, что господа судьи... - продолжал импровизатор. -
Стойте-ка! Давайте я перечту фразу. Я сам уж теперь ничего не понимаю.
- Сорок шесть... (Что ж! Бывает! Бывает!) и три, итого сорок девять, -
пробормотал Букар.
- И мы надеемся, - продолжал Годешаль, перечитав написанное, - что
господа судьи окажутся достойными августейшего творца ордонанса и оценят по
достоинству нелепые притязания со стороны администрации капитула ордена
Почетного легиона, дав закону широкое толкование, предложенное нами здесь.
- Не угодно ли вам, господин Годешаль, стаканчик воды? - спросил юный
писец.
- Вечно этот Симонен! - воскликнул Букар. - А ну-ка, живо! Бери этот
пакет и несись на своих на двоих в Дом инвалидов.
- Предложенное нами здесь, - продолжал Годешаль. - Прибавьте: в
интересах госпожи (полностью!) виконтессы де Гранлье.
- Как! - воскликнул старший письмоводитель. Вы отваживаетесь составлять
прошения по делу виконтессы де Гранлье против Почетного легиона, которое
контора ведет на свой риск! Вы, как я вижу, простофиля! Соблаговолите
сохранить копии и черновики, они мне пригодятся в деле Наварренов против
богоугодных заведений. А сейчас уже поздно, я сам напишу коротенькое
прошение с необходимыми "принимая во внимание" и пойду в суд...
Подобные сцены принадлежат к бесчисленным развлечениям молодости, и,
вспоминая их на склоне лет, обычно говорят: "А славное все-таки было
времечко".
Около часу ночи незнакомец, именовавший себя полковником Шабером,
постучался у дверей г-на Дервиля, поверенного в делах при суде первой
инстанции Сенского департамента. Привратник сообщил ему, что г-н Дервиль еще
не возвращался. Старик сослался на то, что ему назначено притти, и поднялся
к знаменитому правоведу, слывшему, несмотря на свою молодость, одной из
самых светлых голов Судебной палаты. Посетитель неуверенно позвонил и с
немалым удивлением увидел письмоводителя, раскладывавшего на обеденном столе
в столовой Дервиля многочисленные папки с делами, подготовленными к слушанию
на следующий день. Письмоводитель, не менее удивленный, поздоровался с
полковником и попросил его присесть. Посетитель сел.
- Ей-богу же, сударь, я решил, что вы подшутили надо мной, назначив для
посещения такой поздний час, - сказал старик с вымученной веселостью
бедняка, пытающегося казаться любезным.
- Писцы шутили, и тем не менее они сказали правду, - ответил старший
письмоводитель, продолжая свою работу. - Господин Дервиль отвел это время
для подготовки к делам: он обдумывает методы защиты, намечает
доказательства, предусматривает возможные осложнения. Его удивительный ум
чувствует себя наиболее свободно в эти часы, когда ночная тишина и
спокойствие благоприятствуют появлению удачных мыслей. С тех пор как он
практикует, вы - третий по счету, кто получит совет в такой час.
Возвратившись домой, наш патрон изучит каждое дело, прочтет все от доски до
доски, просидит за работой пять-шесть часов, потом вызовет меня и даст мне
указания. Утром, с десяти до двух, он принимает посетителей, а остаток дня
посвящает деловым свиданиям. Вечерами он бывает в обществе, чтобы поддержать
необходимые связи. Таким образом, в его распоряжении остается только ночь,
для того чтобы вникнуть в судебные решения, порыться в арсенале кодекса
законов, наметить план битвы. Он не хочет проиграть ни одного процесса, он
любит свое искусство. В отличие от многих своих коллег, он не возьмется за
любое дело. Такова его жизнь, - на редкость деятельный человек! Ну, и
зарабатывает он немало.
Слушая объяснения письмоводителя, старик хранил глубокое молчание, и
Букар, мельком взглянув на его странную физиономию, не озаренную ни малейшим
проблеском мысли, оставил его в покое. Через несколько минут появился
Дервиль, он был в бальном фраке. Письмоводитель отпер ему дверь и снова
взялся за свои папки.
Мгновение молодой стряпчий стоял неподвижно, стараясь разглядеть в
полумраке необычайного посетителя. Полковник Шабер застыл на стуле, и его
можно было принять за восковую фигуру из того самого кабинета Курциуса, куда
Годешаль предлагал сводить своих друзей. Впрочем, сама по себе эта
неподвижность не бросалась бы так в глаза, если бы она не довершала того
сверхъестественного зрелища, какое являл собой весь облик полковника. Старый
солдат был на редкость сух и тощ. Гладкий парик, намеренно надвинутый на
лоб, придавал ему какой-то таинственный вид. Глаза его как бы подернуты были
прозрачной пленкой; напрашивалось сравнение с помутневшим перламутром,
переливающимся в свете канделябров синеватыми отблесками. Бледное, без
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500