раз был за это вознагражден...) Я почтительно поклонился графу и ответил,
что только выполнил долг честного человека.
- Так вот, сударь. Я тщательно навел справки о том странном человеке,
которому вы обязаны своим положением, - сказал граф, - и из всех моих
сведений видно, что этот Гобсек - философ из школы циников. Какого вы мнения
о его честности?
- Граф, - ответил я, - Гобсек оказал мне благодеяние... Из пятнадцати
процентов, - добавил я смеясь. - Но его скупость все же не дает мне права
слишком откровенничать о нем с незнакомым мне человеком.
- Говорите, сударь. Ваша откровенность не может повредить ни ему, ни
вам. Я отнюдь не надеюсь встретить в лице этого ростовщика ангела во плоти.
- У папаши Гобсека, - сказал я, - есть одно основное правило, которого
он придерживается в своем поведении. Он считает, что деньги - это товар,
который можно со спокойной совестью продавать, дорого или дешево, в
зависимости от обстоятельств. Ростовщик, взимающий большие проценты за
ссуду, по его мнению, такой же капиталист, как и всякий другой участник
прибыльных предприятий и спекуляций. А если отбросить его финансовые
принципы и его рассуждения о натуре человеческой, которыми он оправдывает
свои ростовщические ухватки, то я глубоко убежден, что вне этих дел он
человек самой щепетильной честности во всем Париже. В нем живут два
существа: скряга и философ, подлое существо и возвышенное. Если я умру,
оставив малолетних детей, он будет их опекуном. Вот, сударь, каким я
представляю себе Гобсека на основании личного своего опыта. Я ничего не знаю
о его прошлом. Возможно, он был корсаром; возможно, блуждал по всему свету,
торговал бриллиантами или людьми, женщинами или государственными тайнами; но
я глубоко уверен, что ни одна душа человеческая не получила такой жестокой
закалки в испытаниях, как он. В тот день, когда я принес ему свой долг и
расплатился полностью, я с некоторыми риторическими предосторожностями
спросил у него, какие соображения заставили его брать с меня огромные
проценты и почему он, желая помочь мне, своему другу, не позволил себе
оказать это благодеяние совершенно бескорыстно. "Сын мой, я избавил тебя от
признательности, я дал тебе право считать, что ты мне ничем не обязан. И
поэтому мы с тобой лучшие в мире друзья". Этот ответ, сударь, лучше всяких
моих слов нарисует вам портрет Гобсека.
- Мое решение бесповоротно, - сказал граф. - Потрудитесь подготовить
все необходимые акты для передачи Гобсеку прав на мое имущество. И только
вам, сударь, я могу доверить составление встречной расписки, в которой он
заявит, что продажа является фиктивной, даст обязательство управлять моим
состоянием по своему усмотрению и передать его в руки моего старшего сына,
когда тот достигнет совершеннолетия. Но я должен сказать вам следующее: я
боюсь хранить у себя эту расписку. Мой сын так привязан к матери, что я и
ему не решусь доверить этот драгоценный документ. Я прошу вас взять его к
себе на хранение. Гобсек на случай своей смерти назначит вас наследником
моего имущества. Итак, все предусмотрено.
Граф умолк, и вид у него был очень взволнованный.
- Приношу тысячу извинений, сударь, за беспокойство, - заговорил он
наконец, - но я так страдаю, да и здоровье мое вызывает у меня сильные
опасения. Недавние горести были для меня жестоким ударом, боюсь, что мне
недолго жить, и решительные меры, которые я хочу принять, просто необходимы.
- Сударь, - ответил я, - прежде всего позвольте поблагодарить вас за
доверие. Но чтоб оправдать его, я должен указать вам, что этими мерами вы
совершенно обездолите... ваших младших детей, а ведь они тоже носят ваше
имя. Пускай жена ваша грешна перед вами, все же вы когда-то ее любили, и
дети ее имеют право на известную обеспеченность. Должен заявить вам, что я
не соглашусь принять на себя почетную обязанность, которую вам угодно на
меня возложить, если их доля не будет точно установлена.
Граф вздрогнул, слезы выступили у него на глазах, и он сказал, крепко
пожав мне руку:
- Я еще не знал вас как следует. Вы и причинили мне боль и обрадовали
меня. Да, надо определить в первом же пункте встречной расписки, какую долю
выделить этим детям.
Я проводил его до дверей моей конторы, и мне показалось, что лицо у
него просветлело от чувства удовлетворения справедливым поступком. Вот,
Камилла, как молодые женщины могут по наклонной плоскости скатиться в
пропасть. Достаточно иной раз кадрили на балу, романса, спетого за
фортепиано, загородной прогулки, чтобы за ними последовало непоправимое
несчастье. К нему стремятся сами, послушавшись голоса самонадеянного
тщеславия, гордости, поверив иной раз улыбке, поддавшись опрометчивому
легкомыслию юности! А лишь только женщина перейдет известные границы, она
неизменно попадает в руки трех фурий, имя которых - позор, раскаяние,
нищета, и тогда...
- Бедняжка Камилла, у нее совсем слипаются глаза, - заметила
виконтесса, прерывая Дервиля. - Ступай, детка, ложись. Нет надобности пугать
тебя страшными картинами, ты и без них останешься чистой, добродетельной.
Камилла де Гранлье поняла мать и удалилась.
- Вы зашли немного далеко, дорогой Дервиль, - сказала виконтесса. -
Поверенный по делам это все-таки не мать и не проповедник.
- Но ведь газеты в тысячу раз более...
- Дорогой мой! - удивленно сказала виконтесса. - Я, право, не узнаю
вас! Неужели вы думаете, что моя дочь читает газеты? Продолжайте, - добавила
она.
- Прошло три месяца после утверждения купчей на имущество графа,
перешедшее к Гобсеку...
- Можете теперь называть графа по имени - де Ресто, раз моей дочери тут
нет, - сказала виконтесса.
- Прекрасно, - согласился стряпчий. - Прошло много времени после этой
сделки, а я все не получал того важного документа, который должен был
храниться у меня. В Париже стряпчих так захватывает поток житейской суеты,
что они не могут уделять делам своих клиентов больше внимания, чем сами их
доверители, - за отдельными исключениями, которые мы умеем делать. Но все же
как-то раз, угощая Гобсека обедом у себя дома, я просил его, когда мы встали
из-за стола, не знает ли он, почему ничего больше не слышно о господине де
Ресто.
- На то есть основательные причины, - ответил он. - Граф при смерти.
Душа у него нежная. Такие люди не умеют совладать с горем, и оно убивает их.
Жизнь - это сложное, трудное ремесло, и надо приложить усилия, чтобы
научиться ему. Когда человек узнает жизнь, испытав ее горести, фибры сердца
у него закалятся, окрепнут, а это позволяет ему управлять своей
чувствительностью. Нервы тогда становятся не хуже стальных пружин - гнутся,
а не ломаются. А если вдобавок и пищеварение хорошее, то при такой
подготовке человек будет живуч и долголетен, как кедры ливанские,
действительно великолепные деревья.
- Неужели граф умрет? - воскликнул я.
- Возможно, - заметил Гобсек. - Дело о его наследстве - лакомый для вас
кусочек.
Я посмотрел на своего гостя и сказал, чтобы прощупать его намерения:
- Объясните вы мне, пожалуйста, почему из всех людей только граф и я
вызвали в вас участие.
- Потому что вы одни доверились мне без всяких хитростей.
Хотя этот ответ позволял мне думать, что Гобсек не злоупотребит своим
положением, даже если встречная расписка исчезнет, я все-таки решил
навестить графа. Сославшись на какие-то дела, я вышел из дому вместе с
Гобсеком. На Гельдерскую улицу я приехал очень быстро. Меня провели в
гостиную, где графиня играла с младшими своими детьми. Когда лакей доложил
обо мне, она вскочила с места, пошла было мне навстречу, потом села и молча
указала рукой на свободное кресло у камина. И сразу же она как будто
прикрыла лицо маской, под которой светские женщины так искусно прячут свои
страсти. От пережитых горестей красота ее уже поблекла, но чудесные черты
лица не изменились и свидетельствовали о былом его очаровании.
- У меня очень важное дело к графу; я бы хотел, сударыня, поговорить с
ним.
- Если вам это удастся, вы окажетесь счастливее меня, - заметила она,
прерывая мое вступление. - Граф никого не хочет видеть, с трудом переносит
визиты врача, отвергает все заботы, даже мои. У больных странные причуды.
Они, как дети, сами не знают, чего хотят.
- Может быть, наоборот, - они, как дети, прекрасно знают, чего хотят.
Графиня покраснела. Я же почти раскаивался, что позволил себе такую
реплику в духе Гобсека, и поспешил переменить тему разговора.
- Но как же, - спросил я, - разве можно оставлять больного все время
одного?
- Около него старший сын, - ответила графиня.
Я пристально поглядел на нее, но на этот раз она не покраснела; мне
показалось, что она твердо решила не дать мне проникнуть в ее тайны.
- Поймите, сударыня, - снова заговорил я, - моя настойчивость вовсе не
вызвана нескромным любопытством. Дело касается очень существенных
интересов...
И тут же я прикусил язык, почувствовав, что пошел по неверному пути.
Графиня тотчас воспользовалась моей оплошностью.
- Интересы мужа и жены нераздельны. Ничто не мешает вам обратиться ко
мне...
- Простите. Дело, которое привело меня сюда, касается только графа, -
возразил я.
- Я прикажу передать о вашем желании поговорить с ним.
Однако учтивый ее тон и любезный вид, с которым она это сказала, не
обманули меня, - я догадался, что она ни за что не допустит меня к своему
мужу.
Мы еще немного поговорили о самых безразличных вещах, и я в это время
наблюдал за графиней. Но, как все женщины, составив себе определенный план
действий, она скрывала его с редкостным искусством, представляющим собою
высшую степень женского вероломства. Страшно сказать, но я всего опасался с
ее стороны, даже преступления. Ведь в каждом ее жесте, в ее взгляде, в ее
манере держать себя, в интонациях голоса сквозило, что она знает, какое
будущее ждет ее. Я простился с ней и ушел... А теперь я расскажу вам
заключительные сцены этой драмы, добавив к тем обстоятельствам, которые
выяснились со временем, кое-какие подробности, разгаданные проницательным
Гобсеком и мною самим. С той поры как граф де Ресто по видимости закружился
в вихре удовольствий и принялся проматывать свое состояние, между супругами
происходили сцены, скрытые от всех, - они дали графу основание еще больше
презирать жену. А когда он тяжело заболел и слег, проявилось все его
отвращение к ней и к младшим детям: он запретил им входить к нему в спальню,
и если запрет пытались нарушить, это вызывало такие опасные для его жизни
припадки, что сам врач умолял графиню подчиниться распоряжениям мужа.
Графиня де Ресто видела, как все семейное состояние - поместья, фермы, даже
дом, где она живет, уплывает в руки Гобсека, казавшегося ей сказочным
колдуном, пожирателем ее богатства, и она, несомненно, поняла, что у мужа
есть какой-то умысел. Де Трай, спасаясь от ярых преследований кредиторов,
путешествовал по Англии. Только он мог бы раскрыть графине глаза, угадав
тайные меры, подсказанные графу ростовщиком в защиту от нее. Говорят, она
долго не давала свою подпись, а это, по нашим законам, необходимо при
продаже имущества супругов. Но граф все же добился ее согласия. Графиня
воображала, что муж обращает свое имущество в деньги и что пачечка кредитных
билетов, в которую оно превратилось, хранится в потайном шкапу у
какого-нибудь нотариуса или в банке. По ее расчетам, у господина де Ресто
должен был находиться на руках документ, который дает старшему сыну
возможность защитить свои права на причитающуюся ему долю наследства.
Поэтому она решила установить строжайшее наблюдение за спальней мужа. В доме
она была полновластной хозяйкой и все подчинила своему женскому шпионству.
Весь день она безвыходно сидела в гостиной перед спальней графа,
прислушиваясь к каждому его слову, к малейшему движению, а на ночь ей тут же
стлали постель, но она почти не смыкала глаз. Врач был всецело на ее
стороне. Ее показная преданность мужу всех восхищала. С прирожденной
хитростью вероломного существа она скрывала истинные причины отвращения,
которое выказывал ей муж, и так замечательно разыгрывала скорбь, что стала,
можно сказать, знаменитостью. Некоторые блюстительницы нравственности даже
находили, что она искупила свои грехи. Но все время у нее перед глазами
стояли картины нищеты, угрожавшей ей, если она потеряет присутствие духа. И
вот эта женщина, изгнанная мужем из комнаты, где он стонал на смертном одре,
очертила вокруг него магический круг. Она была и далеко от него и вместе с
тем близко, лишена всех прав и вместе с тем всемогуща, притворялась самой
преданной супругой, но стерегла час его смерти и свое богатство, словно то
насекомое, которое роет в песке норку, изогнутую спиралью, и, притаившись на
дне ее, поджидает намеченную добычу, прислушиваясь к падению каждой
песчинки. Самому суровому моралисту поневоле пришлось бы признать, что
графиня оказалась страстно любящей матерью. Говорят, смерть отца послужила
ей уроком. Она обожала детей и стремилась скрыть от них свою беспутную
жизнь; нежный их возраст легко позволял это сделать и внушить им любовь к
ней. Она дала им превосходное, блестящее образование. Признаюсь, я с
некоторым восхищением и жалостью относился к этой женщине, за что Гобсек еще
недавно подтрунивал надо мною. В ту пору графиня уже убедилась в подлости
Максима де Трай и горькими слезами искупала свои прошлые грехи. Я уверен в
этом. Меры, которые она принимала, чтобы завладеть состоянием мужа, конечно,
были гнусными, но ведь их внушала ей материнская любовь, желание загладить
свою вину перед детьми. Да и очень возможно, что, как многие женщины,
пережившие бурю страсти, она теперь искренне стремилась к добродетели. Может
быть, только тогда она и узнала ей цену, когда пожала печальную жатву своих
заблуждений. Всякий раз, как ее старший сын Эрнест выходил из отцовской
комнаты, она подвергала его допросу, хитро выпытывала, что делал граф, что
говорил. Мальчик отвечал с большой охотой, приписывая все ее вопросы нежной
любви к отцу. Мое посещение всполошило графиню: она увидела во мне орудие
мстительных замыслов мужа и решила не допускать меня к умирающему. Я почуял
недоброе и горячо желал добиться свидания с господином де Ресто, так как
беспокоился о судьбе встречных расписок. Я боялся, что эти документы попадут
в руки графини, она может предъявить их, и тогда начнется нескончаемая тяжба
между нею и Гобсеком. Я уже хорошо знал характер этого ростовщика и был
уверен, что он не отдаст графине имущества, переданного ему графом, а в
тексте встречных расписок, которые привести в действие мог только я, имелось
много оснований для судебной кляузы. Желая предотвратить это несчастье, я
вторично пошел к графине.
- Я заметил, сударыня, - сказал Дервиль виконтессе де Гранлье, принимая
таинственный тон, - что существует одно моральное явление, на которое мы в
житейской суете не обращаем должного внимания. По своей натуре я склонен к
наблюдениям, и в дела, которые мне приходилось вести, особенно если в них
разгорались человеческие страсти, всегда как-то невольно вносил дух анализа.
И знаете, сколько раз я убеждался в удивительной способности противников
разгадывать тайные мысли и намерения друг друга. Иной раз два врага
проявляют такую же прозорливость, такую же силу внутреннего зрения, как двое
влюбленных, читающих в душе друг у друга. И вот, когда мы вторично остались
с графиней с глазу на глаз, я сразу понял, что она ненавидит меня, и угадал
- почему, хотя она прикрывала свои чувства самой милой обходительностью и
радушием. Ведь я оказался случайным хранителем ее тайны, а женщина всегда
ненавидит тех, перед кем ей приходится краснеть. Она же догадалась, что если
я и был доверенным лицом ее мужа, то все же он еще не успел передать мне
свое состояние. Я избавлю вас от пересказа нашего разговора в тот день,
замечу лишь, что он остался в моей памяти как одно из самых опасных
сражений, которые мне приходилось вести в своей жизни. Эта женщина,
наделенная от природы всеми чарами искусительницы, проявляла то
уступчивость, то надменность, то приветливость, то доверчивость; она даже
пыталась разжечь во мне мужское любопытство, заронить любовь в мое сердце и
покорить меня, - она потерпела поражение. Когда я собрался уходить, глаза ее
горели такой лютой ненавистью, что я содрогнулся. Мы расстались врагами. Ей
хотелось уничтожить меня, я же чувствовал к ней жалость, а для таких натур,
как она, это равносильно нестерпимому оскорблению. Она почувствовала эту
жалость и под учтивой формой последних моих фраз, сказанных на прощанье. Я
дал ей понять, что, как бы она ни изощрялась, ее ждет неизбежное разорение,
и, вероятно, ужас охватил ее.
- Если б я мог поговорить с графом, то по крайней мере судьба ваших
детей...
- Нет! Тогда я во всем буду зависеть от вас! - воскликнула она, прервав
меня презрительным жестом.
Раз борьба между нами приняла такой открытый характер, я решил сам
спасти эту семью от ожидавшей ее нищеты. Для такой цели я готов был, если
понадобится, пойти даже на действия, юридически незаконные. И вот что я
предпринял. Я возбудил против графа де Ресто иск на всю сумму его фиктивного
долга Гобсеку и получил исполнительный лист. Графине, конечно, пришлось
скрывать от света судебное решение: оно давало мне право после смерти графа
опечатать его имущество. Затем я подкупил одного из слуг в графском доме, и
этот человек обещал вызвать меня, когда его хозяин будет при последнем
издыхании, хотя бы это случилось в глухую ночь. Я решил приехать неожиданно,
запугать графиню угрозой немедленной описи имущества и таким путем спасти
документ, хранившийся у графа. Позднее я узнал, что эта женщина рылась в
Гражданском кодексе, прислушиваясь к стонам умирающего мужа. Ужасную картину
увидели бы мы, если б могли заглянуть в души наследников, обступающих
смертное ложе. Сколько тут козней, расчетов, злостных ухищрений - и все
из-за денег! Ну, оставим эти подробности, довольно противные сами по себе,
хотя о них нужно было сказать, так как они помогут вам представить себе
страдания этой женщины, страдания ее мужа и приоткроют завесу над скрытыми
семейными драмами, похожими на их драму. Граф де Ресто два месяца лежал в
постели, запершись в спальне, примирившись со своей участью. Смертельный
недуг постепенно разрушал его тело и разум. У него появились причуды,
которые иногда овладевают больными и кажутся необъяснимыми, - он запрещал
прибирать в его комнате, отказывался от всех услуг, даже не позволял
перестилать постель. Крайняя его апатия запечатлелась на всем: мебель в
комнате стояла в беспорядке, пыль и паутина покрывали даже самые хрупкие,
изящные безделушки. Человеку, когда-то богатому и отличавшемуся изысканными
вкусами, как будто доставляло удовольствие плачевное зрелище, открывавшееся
перед его глазами в этой комнате, где и камин, и письменный стол, и стулья
были загромождены предметами ухода за больным, где всюду виднелись всякие
грязные пузырьки, с лекарствами или пустые, разбросанное белье, разбитые
тарелки, где перед камином валялась грелка без крышки и стояла ванна с
невылитой минеральной водой. В каждой мелочи этого безобразного хаоса
чувствовалось крушение человеческой жизни. Готовясь удушить человека, смерть
проявляла свою близость в вещах. Дневной свет вызывал у графа какой-то ужас,
поэтому решетчатые ставни всегда были закрыты, и в полумраке комната
казалась еще угрюмее. Больной сильно исхудал. Казалось, только в его
блестящих глазах еще теплится последний огонек жизни. Что-то жуткое было в
мертвенной бледности его лица, особенно потому, что на впалые щеки падали
длинные прямые пряди непомерно отросших волос, которые он ни за что не
позволял подстричь. Он напоминал фанатиков-пустынников. Горе угасило в нем
все человеческие чувства, а ведь ему еще не было пятидесяти лет, и было
время, когда весь Париж видел его таким блестящим, таким счастливым!
Однажды утром, в начале декабря 1824 года, Эрнест, сын графа, сидел в
ногах его постели и с глубокой грустью смотрел на отца. Граф зашевелился и
взглянул на него.
- Болит, папа? - спросил Эрнест.
- Нет, - ответил граф с душераздирающей улыбкой. - Все вот тут и вот
тут, у сердца!
И он коснулся своей головы исхудалыми пальцами, а потом с таким
страдальческим взглядом прижал руку к впалой груди, что сын заплакал.
- Почему же Дервиль не приходит? - спросил граф своего камердинера,
которого считал преданным слугой, меж тем как этот человек был всецело на
стороне его жены. - Как же это, Морис! - воскликнул умирающий и,
приподнявшись, сел на постели; казалось, сознание его стало совершенно
ясным. - За последние две недели я раз семь, не меньше, посылал вас за моим
поверенным, а его все нет. Вы что, шутите со мной? Сейчас же, сию минуту
поезжайте и привезите его. Если вы не послушаетесь, я встану с постели, я
сам поеду...
- Графиня, - сказал камердинер, выйдя в гостиную, - вы слышали, что
граф сказал? Как же теперь быть?
- ну, сделайте вид, будто отправляетесь к этому стряпчему, а
вернувшись, доложите графу, что он уехал из Парижа за сорок лье на важный
процесс. Добавьте, что его ждут в конце недели.
"Больные никогда не верят близости конца. Он будет спокойно дожидаться
возвращения своего поверенного", - думала графиня. Накануне врач сказал ей,
что граф вряд ли протянет еще сутки. Через два часа, когда камердинер
сообщил графу неутешительное известие, тот пришел в крайнее волнение.
- Господи, господи! - шептал он. - На тебя все мое упование!
Он долго глядел на сына и наконец сказал ему слабым голосом:
- Эрнест, мальчик мой, ты еще очень молод, но у тебя чистое сердце, ты
поймешь, как свято обещание умирающему отцу... Чувствуешь ли ты себя в силах
соблюсти тайну, сохранить ее в душе так крепко, чтобы о ней не узнала даже
мать? Во всем доме я теперь только тебе одному верю. Ты не обманешь моего
доверия?
- Нет, папа.
- Так вот, Эрнест, я тебе сейчас передам запечатанный конверт; он
адресован Дервилю. Сбереги его, спрячь хорошенько, так, чтоб никто не
подозревал, что он у тебя. Незаметно выйди из дому и опусти его в почтовый
ящик на углу.
- Хорошо, папа.
- Могу я положиться на тебя?
- Да, папа.
- Подойди поцелуй меня. Теперь мне не так тяжело будет умереть, дорогой
мой мальчик. Лет через шесть, через семь ты узнаешь, какая это важная тайна,
ты будешь вознагражден за свою понятливость и за преданность отцу. И ты
увидишь тогда, как я любил тебя. А теперь оставь меня одного на минутку и
никого не пускай ко мне.
Эрнест вышел в гостиную и увидел, что там стоит мать.
- Эрнест, - прошептала она, - поди сюда. - Она села и, притянув к себе
сына, крепко прижав его к груди, поцеловала с нежностью. - Эрнест, отец
сейчас говорил с тобой?
- Да, мама.
- Что ж он тебе сказал?
- Не могу пересказывать это, мама.
- Ах, какой ты у меня славный мальчик! - воскликнула графиня и горячо
поцеловала его. - Как я рада, что ты умеешь молчать. Всегда помни два самых
главных для человека правила: не лгать и быть верным своему слову.
- Мамочка, какая ты хорошая! Ты-то уж, конечно, никогда в жизни не
лгала! Я уверен.
- Нет, Эрнест, иногда я лгала. Я изменила своему слову, но в таких
обстоятельствах, которые сильнее всех законов. Послушай, Эрнест, ты уж
большой и умный мальчик, ты, верно, замечаешь, что отец отталкивает меня,
гнушается моими заботами. А это несправедливо. Ты ведь знаешь, как я люблю
его.
- Да, мама.
- Бедный мой мальчик, - сказала графиня, проливая слезы. - Всему виной
злые люди, они оклеветали меня, задались целью разлучить твоего отца со
мною, оттого что они корыстные, жадные. Они хотят отнять у нас все наше
состояние и присвоить себе. Если б отец был здоров, наша размолвка скоро бы
миновала, он добрый, он любит меня, он понял бы свою ошибку. Но болезнь
помрачила его рассудок, предубеждение против меня превратилось у него в
навязчивую мысль, в какое-то безумие. И он вдруг стал оказывать тебе
предпочтение перед всеми детьми, - это тоже доказывает умственное его
расстройство. Ведь ты же не замечал до его болезни, чтоб он Полину и Жоржа
любил меньше, чем тебя. Все теперь зависит у него от болезненных капризов.
Его нежность к тебе могла внушить ему странные замыслы. Скажи, он дал тебе
какое-нибудь распоряжение? Ангел мой, ведь ты не захочешь разорить брата и
сестру, ты не допустишь, чтобы твоя мама, как нищенка, молила о куске хлеба!
Расскажи мне все...
- А-а! - закричал граф, распахнув дверь.
Он стоял на пороге полуголый, иссохший, худой, как скелет. Сдавленный
его крик потряс ужасом графиню, она остолбенела, глядя на мужа; этот
изможденный бледный человек казался ей выходцем из могилы.
- Вам мало, что вы всю жизнь мою отравили горем, вы мне не даете
умереть спокойно, вы хотите развратить душу моего сына, сделать его порочным
человеком! - кричал он слабым, хриплым голосом.
Графиня бросилась к ногам умирающего, страшного, почти уродливого в эту
минуту последних волнений жизни; слезы текли по ее лицу.
- Пожалейте! Пожалейте меня! - стонала она.
- А вы меня жалели? - спросил он. - Я дозволил вам промотать все ваше
состояние, а теперь вы хотите и мое состояние пустить по ветру, разорить
моего сына!
- Хорошо! Не щадите, губите меня! Детей пожалейте! - молила она. -
Прикажите, и я уйду в монастырь на весь свой вдовий век. Я подчинюсь, я все
сделаю, что вы прикажете, чтобы искупить свою вину перед вами. Но дети!..
Пусть хоть они будут счастливы... Дети, дети!..
- У меня только один ребенок! - воскликнул граф, в отчаянии протягивая
иссохшие руки к сыну.
- Прости! Я так раскаиваюсь, так раскаиваюсь, - вскрикивала графиня,
обнимая худые и влажные от испарины ноги умирающего мужа.
Рыдания не давали ей говорить, горло перехватило, у нее вырывались
только невнятные слова.
- Вы раскаиваетесь?! Как вы смеете произнести это слово после того, что
сказали сейчас Эрнесту! - ответил умирающий и оттолкнул ее ногой.
Она упала на пол.
- Озяб я из-за вас, - сказал он с каким-то жутким равнодушием. - Вы
были плохой дочерью, плохой женой, вы будете плохой матерью...
Несчастная женщина лишилась чувств. Умирающий добрался до постели, лег
и через несколько часов потерял сознание. Пришли священники причастить его.
В полночь он скончался. Объяснение с женой лишило его последних сил. Я
приехал в полночь вместе с Гобсеком. Благодаря смятению в доме мы без помехи
прошли в маленькую гостиную, смежную со спальней покойного, и увидели
плачущих детей; с ними были два священника, оставшиеся, чтобы провести ночь
возле тела. Эрнест подошел ко мне и сказал, что его мать пожелала побыть
одна в комнате умершего.
- Не входите туда! - сказал он, и меня восхитили его тон и жест,
который сопровождал эти слова. - Она молится...
Гобсек засмеялся характерным своим беззвучным смехом, но меня так
взволновало скорбное и негодующее выражение лица этого юноши, что я не мог
разделять иронии старого ростовщика. Увидев, что мы все-таки направились к
двери, мальчик подбежал к порогу и, прижавшись к створке, крикнул:
- Мама, к тебе пришли эти гадкие люди!
Гобсек отбросил его точно перышко и отворил дверь. Какое зрелище
предстало перед нами! В комнате был подлинный разгром. Графиня стояла
неподвижно, растрепанная, с выражением отчаяния на лице, и растерянно
смотрела на нас сверкающими глазами, а вокруг нее разбросано было платье
умершего, бумаги, скомканные тряпки. Ужасно было видеть этот хаос возле
смертного ложа. Лишь только граф испустил дыхание, его жена взломала все
шкапы, все ящики письменного стола, и ковер вокруг нее густо устилали
обрывки разодранных писем; шкатулки были сломаны, портфели разрезаны, -
везде шарили ее дерзкие руки. Возможно, ее поиски сначала были бесплодными,
но сама ее поза, ее волнение навели меня на мысль, что в конце концов она
обнаружила таинственные документы. Я бросил взгляд на постель и чутьем,
развившимся в привычных стряпчему делах, угадал все, что произошло. Труп
графа де Ресто лежал ничком, головой к стене, свесившись за кровать,
презрительно отброшенный, как один из тех конвертов, которые валялись на
полу, ибо и он теперь был лишь ненужной оболочкой. Его окоченевшее тело,
раскинувшее руки и ноги, застыло в ужасной и нелепой позе. Несомненно,
умирающий прятал встречную расписку под подушкой, надеясь, что таким
способом до последней своей минуты убережет ее от посягательства. Графиня
догадалась, где хранились бумаги, да, впрочем, это можно было понять и по
жесту мертвой руки с закостеневшими скрюченными пальцами. Подушка была
сброшена, и на ней еще виднелся след женского ботинка. А на ковре, у самых
ног графини, я увидел разорванный пакет с гербовыми печатями графа. Я быстро
подобрал этот пакет и прочел сделанную на нем надпись, указывающую, что
содержимое его должно быть передано мне. Я посмотрел на графиню пристальным,
строгим взглядом, как следователь, допрашивающий преступника.
В камине догорали листы бумаги. Услышав, что мы пришли, графиня бросила
их в огонь, ибо увидела в первых строках имущественных распоряжений имена
своих младших детей и вообразила, что уничтожает завещание, лишающее их
наследства, меж тем как наследство им обеспечивалось, по моему настоянию.
Смятение чувств, невольный ужас перед совершенным преступлением помрачили ее
рассудок. Она видела, что поймана с поличным; быть может, перед глазами ее
возник эшафот, и она уже чувствовала, как палач выжигает ей клеймо
раскаленным железом. Она молчала и, тяжело дыша, глядела на нас безумными
глазами, выжидая наших первых слов.
- Что вы наделали! - воскликнул я, выхватив из камина клочок бумаги,
еще не тронутый огнем. - Вы разорили своих детей! Ведь эти документы
обеспечивали им состояние...
Рот у графини перекосился, казалось, с ней вот-вот случится удар.
- Хе-хе! - проскрипел Гобсек, и возглас этот напоминал скрип медного
подсвечника, передвинутого по мраморной доске.
Помолчав немного, старик сказал мне спокойным тоном:
- Уж не думаете ли вы внушить графине мысль, что я не являюсь законным
владельцем имущества, проданного мне графом? С этой минуты дом его
принадлежит мне.
Меня точно обухом по голове ударили, я онемел от мучительного
изумления. Графиня подметила удивленный взгляд, который я бросил на
ростовщика.
- Сударь! Сударь! - бормотала она, не находя других слов.
- У вас фидеикомис? - спросил я Гобсека.
- Возможно.
- Вы хотите воспользоваться преступлением графини?
- Верно.
Я направился к двери, а графиня, упав на стул у постели покойника,
залилась горючими слезами. Гобсек пошел за мною следом. На улице я молча
повернул в другую сторону, но он подошел ко мне и, бросив на меня глубокий
взгляд, проникавший в самую душу, крикнул тоненьким, пронзительным голоском:
- Ты что, судить меня берешься?
С этого дня мы виделись редко. Особняк графа Гобсек сдал внаймы; лето
проводил по-барски в его поместьях, держал там себя хозяином, строил фермы,
чинил мельницы и дороги, сажал деревья. Однажды я встретился с ним в одной
из аллей Тюильри.
- Графиня ведет жизнь просто героическую, - сказал я ему. - Она всецело
посвятила себя детям, дала им прекрасное воспитание и образование. Старший
ее сын премилый юноша.
- Возможно.
- Послушайте, разве вы не обязаны помочь Эрнесту?
- Помочь Эрнесту? - переспросил Гобсек. - Нет, нет! Несчастье - лучший
учитель. В несчастье он многому научится, узнает цену деньгам, цену людям -
и мужчинам и женщинам. Пусть поплавает по волнам парижского моря. А когда
станет искусным лоцманом, мы его в капитаны произведем.
Я простился с ним, не желая вникать в смысл этих загадок. Хотя мать
внушила господину де Ресто отвращение ко мне и он совсем не склонен был
обращаться ко мне за советами, я на прошлой неделе пошел к Гобсеку, решив
рассказать ему о любви Эрнеста к Камилле и поторопить его выполнить свои
обязательства, так как молодой граф скоро достигнет совершеннолетия. Старика
я застал в постели: он уже давно был болен и доживал последние дни. Мне он
сказал, что даст ответ, когда встанет на ноги и будет в состоянии заниматься
делами, - несомненно, он не желал расставаться с малейшей частицей своих
богатств, пока еще в нем тлеет хоть искра жизни. Другой причины отсрочки не
могло быть. Я видел, что он болен гораздо серьезнее, чем это казалось ему
самому, и довольно долго пробыл у него, - мне хотелось посмотреть, до каких
пределов дошла его жадность, превратившаяся на пороге смерти в какое-то
сумасшествие. Не желая видеть по соседству посторонних людей, он теперь
снимал весь дом, жил в нем один, а все комнаты пустовали. В его спальне все
было по-старому. Ее обстановка, хорошо мне знакомая, нисколько не изменилась
за шестнадцать лет - каждая вещь как будто сохранялась под стеклом. Все та
же привратница, преданная ему старуха, попрежнему состояла его доверенным
лицом, вела его хозяйство, докладывала о посетителях, а теперь, в дни
болезни, ухаживала за ним, оставляя своего мужа-инвалида стеречь входную
дверь, когда поднималась к хозяину. Гобсек был очень слаб, но все же
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500